Глава 28. О кто, о кто мог угадать

Университет. Охрович и Краснокаменный

ТРУПЫ ТРУПЫ ТРУПЫ РУКИ НОГИ ОТОРВАННЫЕ ГОЛОВЫ ДРУГИЕ ЧАСТИ ТЕЛА

ДА

ДА

ДААА

Охрович и Краснокаменный вскочили в такси сразу, как только дотуда доплёлся Гуанако (слабый, ничтожный, с вымученной улыбкой — фу). Они там с Социем мило поворковали.

Голубки.

Пташки.

У Гуанако всю жизнь ДЕПРИВАЦИЯ НАСИЛИЯ, ему только дай тряхнуть старым добрым армейским.

Быть профессором — стыыыыыыыдно.

Охрович и Краснокаменный никогда не будут профессором (-ами? КАКАЯ РАЗНИЦА ВСЁ РАВНО НЕ БУДУТ).

Прозябать в доцентах — удел лучших людей Бедрограда. (*это эротическое высказывание?)

Гуанако плюхнулся на переднее сиденье. Охрович и Краснокаменный (—?) на заднее. Отвесили сиденью Мули Педали пинков, тот сразу газанул, умненький. Врубил в открытые окна свою вечную Кармину Бурану.

Мимо бледной Бедро-гадской гэбни с песнями и танцами!

залихватски

— Каждая секунда в этой рубашке влетает вам в грифончика, — сообщили Охрович и Краснокаменный Гуанако.

— Мы создали ваш образ с нуля.

— Вы должны нам.

— Оплата натурой приветствуется.

— Только не в образе, а то никогда не расплатитесь.

— Впрочем, разве кто-то может желать иного будущего?

Стыренная у Мули Педали самокрутка с гуанаковской рукой на буксире упрямо взметнулась (из любви упрямо метаться):

— Не округляйте, не с нуля!

ПоПрАл! (сущ.)

Этот попрал циклится на мелочах. Неважных деталях. Охрович и Краснокаменный и сами бы предложили что-нибудь в таком духе.

А всё потому, что он теперь водит дружбу с большими шишками (пятый уровень доступа — это вам не шестой, прозябать вас в доцентах!). Голова Медицинской гэбни приехал в Бедроград мучить и истязать Диму, а тот на пару с Гуанако задурил ему голову. Капитально развёл на бабки. В основном Гуанако разводил, конечно. Разводила (сущ.). Он же умный.

 

КАК ЭТО БЫЛО

(радиопьеса)

 

А потом Гуанако такой говорит: итак, уважаемый, я вас развёл, я же умный. Больше у меня нет времени тут лясы точить, вон он (указывает на Диму) должен сейчас кое с кем встречаться. Так что я пошёл.

Голова Медицинской гэбни такой: Куда пошёл? Может, ещё немного меня поразводите? У меня богатый репертуар.

Гуанако такой: Встречаться и беседовать. Кое с кем.

Голова Медицинской гэбни такой: По-моему, вы что-то путаете.

Гуанако такой: Да похуй, всё равно меня убьют, это мой бывший армейский командир, я пред ним робею.

Голова Медицинской гэбни такой: Дак давайте я вам дам!

Дима такой: Я ревнив и протестую.

Гуанако такой: Охрович и Краснокаменный в другом месте.

Охрович и Краснокаменный (в другом месте) такие: Мы в другом месте!

Голова Медицинской гэбни такой: Я ограничен и не понимаю интеллектуального юмора, но имел в виду экспериментальные психотропные пилюли, вызывающие временное помутнение рассудка и рассеивание внимания.

Охрович и Краснокаменный (в другом месте) такие: Пихтотропные.

Голова Медицинской гэбни такой: Давите капсулу у реципиента перед лицом, и всё, полчаса он сам не свой. Если вас страшит беседа — самое оно. Один недостаток, воняют латиноамериканскими лианами, потому их в массовое производство пока и не пустили. Собственно, потому они мне и самому не сдались. Берите, я вам даже приплачу, и так весь карман провонял.

Гуанако такой: На что эти ваши латиноамериканские лианы похожи хоть?

Голова Медицинской гэбни такой: На толстых довольных удавов с цветочками.

Гуанако такой: Я имел в виду по вони.

Голова Медицинской гэбни такой: А. Ну. Из росского? Пожалуй, на черёмуху.

Гуанако такой: ЧЕРЁМУХУ ГОВОРИТЕ

 

Хрупкую и нежную, как Димина самооценка, веточку черёмухи мигом притащил из Порта Муля Педаль. Веточку цветущей (и пахнущей) черёмухи. В сентябре!

Глубоко же он смотрит Гуанако в рот, по самые гланды.

Как и все. (Кто это сказал? Изгнать коллаборациониста! Охрович и Краснокаменный — самостоятельные и независимые личности, они никому никуда не смотрят! А если смотрят — то только профессиональным глазом. Он у них один, по чётным дням месяца принадлежит Охровичу, по нечётным — Краснокаменному.)

Вонючую пихтотропную капсулу в волосах (тонкой полоской пластыря к уху) замаскировали хрупкой цветочной веточкой. А то если б посреди разговора от Гуанако черёмухой заблагоухало, даже тупая армейская башка заподозрил бы его в худшем. Надо сразу маскировать хрупкую цветочную веточку. Чтобы в худшем не заподозрили заранее. То есть чтобы заподозрили и потом уже не дёргались.

И за этим Гуанако молитвенно приполз на коленях к Охровичу и Краснокаменному, и такой говорит: нет, ребята, это недостаточный материал для отдельной пьесы. Давайте кратенько.

Натуральный попрал (вид тучного горного козла), только хилый.

В общем, Гуанако попросил сделать с ним что-нибудь, чтоб никто не удивился веточке черёмухи в руках.

И они сделали.

Они создали.

Он сперва ныл, что вот так как раз не умеет. Даже косу отказывался заплетать (пришлось повелеть Муле Педали лично попросить его об этом). А теперь вон явно втянулся, не спешит из рубашки-то выскакивать.

Даже усталую сонность всем телом изобразил, чтоб подольше из неё не вылезать.

Депривация агрессии принимает странные формы, да, да, да, постыдный профессор?

— И как вам единение братьев по оружию? — вопросили Охрович и Краснокаменный.

— Мы же видим, что вы откинулись и закурили.

— Встреча прошла удовлетворительно?

— Расскажите нам все грязные подробности.

— Более чем удовлетворительно, — Гуанако выдохнул дым в крышу машины, самодовольный. — Брат по оружию желает повторить, но уже не со мной, а с реальной университетской властью. Без бюрократии, зато с пушками. Завтра ночью, в том же месте.

— Это сложно, — нахмурились Охрович и Краснокаменный.

— Мы не уверены в своей готовности соорудить в том же месте горы за сутки.

— Да и запас кассахов у нас ограничен.

— Теперь — совсем ограничен, братскими же стараниями.

— Одну только форму ИВА шить — полночи уйдёт.

— Он хорошо подумал?

Гуанако потеребил косу (сознался бы уже в своих страстях!!).

— Забейте на форму, он же не один пойдёт. Всю Бедроградскую гэбню кассахами не купишь.

Ах, так он не о войне в Северной Шотландии? А то Охрович и Краснокаменный на секунду подумали, что это он о войне в Северной Шотландии!

Разборки с реальной властью — это хорошо. Одна формулировочка заставляет предвкушать.

Охрович и Краснокаменный знают, кто есть реальная власть Университета.

Охрович и Краснокаменный утомились отбиваться от сыплющихся на голову младших служащих.

Одни шлют бездарей, а другие уже не знают, куда тела девать.

Но это сейчас неважно. ПРИОРИТЕТЫ — вот чем должна уметь оперировать реальная власть.

— Вы ничего не понимаете в грязных подробностях, — указали Охрович и Краснокаменный.

— Расскажите нам на самом деле грязное.

— Расскажите нам, как на самом деле прошла встреча.

— Чем вы занимались.

— Почему вы такой довольный.

— Первое «вы» — это вы двое, а второе «вы» — это вы один.

— Мы обращаемся к вам во множественном числе только из уважения к вашим множественным смертям, чтоб вы знали.

— Что вспомнит профессор Гуанако об этой встрече в своей следующей загробной жизни?

— Чем она примечательна?

— Расскажите нам правду!

Правда предсказуема, — вздохнул Гуанако.

ОПАСАЙТЕСЬ ВЖИВАНИЯ В ОБРАЗ, постыдный профессор.

Вы уже закатываете глаза. Ещё день — и вы будете закатывать истерики.

В вашем организме происходят кошмарные и необратимые изменения.

— Вы загнали Социю пару скопцов? — из вежливости предположили Охрович и Краснокаменный.

— Развели его на бабки?

— Совратили?

— Убедили бросить гэбню и запереться с вами вдвоём на складе на неопределённый срок?

— Если последнее, то, вынуждены вас огорчить, план провалился.

— Вы в такси с нами, а не на складе с Социем.

Это должны были быть скопцы. Наверняка скопцы. Скопцов висит сегодня революционным чучелом на кафедре. Скопцов — это неожиданная власть, мастерство слова, личина благих намерений и смешение цинизма с высокими идеалами. И ещё скопцы (Виктору Дарьевичу — живые, Бедроградской гэбне только что — мастерски словесные)!!

Это должны были быть скопцы.

СкОпЦы!!

— Ничего из ряда вон выходящего у нас там не было, — нормальным (одумался, молодцом) голосом ответил Гуанако. — Просто воплотили вдруг все мои дурацкие фантазии. Посмотрели — посмотрели, оцените техническое оснащение! — стародавнюю запись, где тысячи безликих людей в форме трахают Диму. Взглянуть ещё разок на эту запись в спокойной обстановке  — это была у меня такая давняя фантазия, я даже верил, что она реалистична и как-нибудь когда-нибудь исполнится. Ну и вот. Потом исполнились совсем уж малореалистичные: я подрочил своему бывшему командиру во время допроса, а под занавес он от души засветил мне под рёбра. Всего лишь.

Охрович и Краснокаменный даже слегка оробели от такого счастья. Аки художественный Гуанако пред художественным командиром в художественной пьесе.

У этого человека действительно нет морали ( — есть, но стремится он к правильным идеалам).

О да, они перескажут это Диме.

В лицах (и числах — числа, числа, пусть Гуанако назовёт числа!).

Перескажут не содержание плёнки (он наверняка в курсе, что там было), а содержание пересказа Гуанако перескажут. И это СЧАСТЬЕ.

— За что же под рёбра? — сочувственно осведомились Охрович и Краснокаменный.

— Вы ему, выходит, плохо подрочили?

— Всё потому что манкируете и увиливаете.

— Увиливаете и манкируете.

Бордельный инструктаж ещё никому не оказывался лишним.

— Осознали?

— Скорее за то, что не подрочил Гошке, — увильнул и манкировал Гуанако. — Когда в мае тому допросы устраивал.

СлИл-таки. Всё рассказал, честный-честный Гуанако.

Так а чобля, кто завтра на встречу-то придёт бля, если сегодня бля Бедроградская гэбня (гэ-бля) вся друг друга перегрызёт? Бля.

НУ КТО ТАК ДЕЛАЕТ

Охрович и Краснокаменный разочарованно замолчали.

— Судя по тому, как вдохновенно Соций хуячил случайные объекты, — потёр под случайными рёбрами случайный Гуанако, — ничего они в Бедроградской гэбне об источнике утечки не знали. Неужто Гошка не вспомнил?

Ха-ха, Гошка не вспомнил.

Тот Гошка, который при виде Гуанако позеленел рожей почище собственных глаз и чуть этого же Гуанако не пристрелил на месте.

Не заключённого же №66563 он стрелять пытался, его стрелял бы Андрей!

А Андрей, наоборот, не дал Гошке (на самом деле дал, шутить про шлюх, священный обет, тут слишком просто, поехали дальше).

Да когда Гуанако букет от лица отвёл, у Гошки по всему телу твирь с того портового склада, где допрос был, проросла.

Ещё как вспомнил. Вспомнил, узнал и возненавидел. До того явно жаждал убивать, что Охрович и Краснокаменный мигом сорвались с насеста и атаковали.

— Вы же, помнится, по-фрайдистски любите Андрея? — высказались Охрович и Краснокаменный.

— Так вот любите его ещё больше, он вам сегодня жизнь спас.

— Схватил Гошку за руку, когда тот вас уже почти пристрелил.

— Прямо там, на подходах к складу.

— Гошка не только вспомнил, он также узнал и явно поимел мнение относительно вашей предпочтительной дальнейшей судьбы.

— Опять жизнь спас? — искренне брякнул Гуанако. — Да что ж такое!

Помолчал. Заржал.

У Гуанако — критическая рассинхронизация головы с телом.

Таких не берут в гэбни.

— У вас будет ещё возможность выразить ему свою благодарность, — утешили Охрович и Краснокаменный.

— Завтра ночью, в том же месте.

— Вы ведь, разумеется, понимаете, кто является реальной университетской властью?

— Вы ведь, разумеется, не станете манкировать и увиливать?

Гуанако так выкатил глаза, что Охрович и Краснокаменный даже со спины увидели.

МИМИЧЕСКИЙ ДАР.

— Сдурели? — завопил он.

— Мы без вас дороги не найдём, Сергей Корнеевич, — завопили в ответ Охрович и Краснокаменный.

— Ларий хочет посоветоваться с вами, Сергей Корнеевич.

— Ройш хочет показать вам первому свой план, Сергей Корнеевич.

— Попельдопель подписался на чуму благодаря вам, Сергей Корнеевич.

— Максим сбежал из чумы, потому что в ней было слишком много вас, Сергей Корнеевич.

— Габриэль Евгеньевич и Дима, Сергей Корнеевич!

— Не раздражайте нас, вынуждая указывать на очевидное, Сергей Корнеевич!

— Мы за такое на пересдачу отправляем.

— Слушайте, ну что за хуйня, я же не собирался… — заблеял горным попралом Сергей Корнеевич.

Охрович и Краснокаменный решили побыть милосердными.

— Подумайте об этом с приятной для вас стороны.

— Кто ещё, кроме нас и вас, может прийти на такое мероприятие с пистолетом и не опозориться?

— Это вы сейчас отпираетесь, а если вас не взять, будете мучиться.

— Вдруг с вашими детишками что-то случится.

— Не выкобенивайтесь, Сергей Корнеевич.

— Слушайте своё сердце.

— Ухом, а не чем вы обычно слушаете.

— Давайте потом решим, — невоздержанно увильнул Гуанако ещё один раз (последний). — По делу: в заражённые канализационным путём районы я пальцем ткну, как доедем куда-нибудь. Как выясняется, мы уже и нашли все, кроме одного. Больше они не осилили, у них во вторник утром фаланги весь вирус увели. И лекарство увели, они новое спешно бодяжат. Могут себе позволить — оборудованием-то запаслись. Фалангам Андрей заливал то же, что и Шапке: ах, контролируемое заражение зданий Бедроградской гэбни, учебная тревога. Фаланги посмеялись, пришли раскалывать осиротевшую Бедроградскую гэбню, а она им хрясь на стол бумажку с запросом на применение права нейтрализации четвёртого! Фаланги ещё немного посмеялись, закатили им очную ставку с Андреем. И вернули того в гэбню, отклонив под вполне официальным предлогом ПН4. Вероятно, из вредности.

О кто, о кто мог угадать, что всё пойдёт прахом из-за вредности фаланг!

Игра, правила которой меняются произвольным образом, — сложная игра. Охрович и Краснокаменный пока что не выиграли, но когда-нибудь выиграют. Не ройшевскими методами. Своими.

Интересно, заслуживают ли фаланги жалости.

Вероятно, нет.

— Так, чего я не сказал? — внаглую воспользовался паузой Гуанако. — Они действительно хуеют с централизованного заражения дома Габриэля Евгеньевича. Не заражали, не знают и очень хотят знать, а кто, собственно, знает. Переживают, волнуются. Порт, разумеется, на их совести, но блокады они не ждали. И не придумали пока, как следует реагировать. Ещё что-то важное было… — помялся (в прямом смысле тоже, да). — Вот, вы точно оцените: Габриэля Евгеньевича из его башни до такси в ковре тащили! В том самом, беленьком-пушистеньком.

6/10.

Это высокая оценка.

— Нет, что-то вылетело из головы, определенно, — Гуанако поскрипел мозгами достаточно громко, чтобы Муля Педаль опасливо покосился на приборную панель. — А, да. Девочка-с-диктофоном, которая без диктофона, ещё во вторник вечером закончилась как ненужный свидетель.

Обидно.

Если бы девочка продолжилась, картина вышла бы интереснее.

А теперь будет сплошной похоронный звон в ушах у причастных. И особенно — у деепричастных. Тех, которые причастны действием. Благо их, собственно говоря, все.

Включила бы диктофон, дура, никому бы не понадобилось её убивать.

Мёртвые не заслуживают жалости.

— А что мы их наёбываем, они врубились только в среду, а потому искренне сожалеют, что просто задавили нахуй девочку, даже допроса не устроив. То есть вся эта Хащина с Силовым Комитетом — поздняя импровизация, чтоб у Ройша в сортире побултыхаться. Смесь-то, всученная девочке-с-диктофоном, была клейкая. Если к сортиру не прилипла до той самой среды — значит, никто её туда не выливал, значит, Бедроградскую гэбню гарантированно развели, сомнения снимаются. Проверочку они устраивали, вот и всё.

ДА КОГО ЭТО ТРЕВОЖИТ, ПРОФЕССОР

Бедроградская гэбня строит какие-то непрактичные планы, основная задача которых — быть зрелищными. Охрович и Краснокаменный сразу сказали, что никого в Хащине не было, правильно?

ТАК ЗАЧЕМ ПЕРЕПРОВЕРЯТЬ?

— С чумой решили покончить уже, чтоб от города хоть что-то осталось к тому моменту, как все между собой разберутся, — продолжал, и продолжал, и продолжал Гуанако, когда уже заглохнет. — Но они лечат сами, и мы тоже лечим сами, не координируясь. Это снижает эффективность, зато не придётся помощь от Медицинской гэбни обнародовать.

ОБИДА

Вся эта игрушечка по перетягиванию лиц высокого уровня доступа вышла бы совсем весёленькой, если бы Бедроградская гэбенька в итоге узнала, что Университетику это удалось. А что Гуанако и Дима формально Университету никто — так это разве кого волнует?

Университет будет лечить город на деньги Медицинской гэбни. Бедроградская гэбня — на свои. И в конце кто-то поиздержится, а у кого-то будут средства на обновление гардероба революционного чучела.

Побеждает умнейший, красивейший и просто лучший.

То есть Охрович, Краснокаменный и революционное чучело.

ВсЕгДа (лучше: ВеЧнО, а то выходит сплошной не день больших последних букв).

С Портом всё не так просто. Каждый прыщавый истфаковский абитуриент читал в своём задрипанном учебнике: Порт — это АНАРХИЯ!! Ментальность, культура, традиция, так исторически сложилось и обусловилосьэбитесь.

Порт — это анархия, а анархия — это такой Габриэль Евгеньевич с кувалдой.

Мы знаем, что вы предлагаете нам благое, но мы откажемся, потому что мы откажемся, и особенно рьяно мы откажемся, если вы власть (ужас, кошмар, человек при жетоне, гибель свободных душ и вольных умов).

Не-е-ет, Порт любит кочевряжиться. Но уже сегодня к Охровичу и Краснокаменному приедут грузовики. Безвозмездные грузовики от старых друзей (сокурсников). В грузовиках — предметы, и Охрович и Краснокаменный не забудут снять налог.

Порт всё равно будет кочевряжиться. Денег и простых вещей ему мало. Ему надо эксклюзивных даров, редких штучек и артефактов.

Безвозмездные грузовики всё равно въедут в Порт с триумфом.

Порт будет кочевряжиться, но дальше уже есть Гуанако. Гуанако ещё кого-нибудь разведёт на бабки.

Или совратит.

Или запрётся с ним на складе. Или ещё где-нибудь запрётся.

У Гуанако ещё две черёмуховые капсулы остались.

БЕСЧЕСТНОСТЬ

— Вам не стыдно просить о помощи Медицинскую гэбню, Сергей Корнеевич? — сладенько пропели Охрович и Краснокаменный.

— Вы бы справились и без её головы.

— С головой вообще делать дела неспортивно.

— Ваш командир вас безо всякой черёмухи любит, он вам подрочить дал.

— И денег вы бы сумели найти.

— Можно было, например, ограбить саму Бедроградскую гэбню.

— Взять в заложники Первое Большое Перевёрнутое и потребовать выкуп.

— Устрашить мирное население бездарно розданными скопцами.

— Зачем вы прибегаете к дешёвым приёмчикам?

Гуанако сделал лицо очень бедного и очень дальнего родственника.

Охрович и Краснокаменный по-прежнему видели все его лица со спины.

— С командиром — кто ж знал, — промычал Гуанако. — Я и не думал, что он ко мне до сих пор так по-человечески относится, что разговор сам собой сложится. Может, кстати, и не сложился бы без дополнительных химических воздействий, только мы этого уже никогда не узнаем. Наркотики — это дёшево, зато надёжно. А всякое там человеческое отношение — никогда не знаешь, есть оно или нет. Не принимаются претензии! Как умеем, так и работаем.

— Кто вам сказал, что вы имеете право не принимать наши претензии? — возмутились Охрович и Краснокаменный.

— Человеческое отношение всегда есть, если есть один человек и второй человек.

— Человеческим отношением называется отношение первого человека ко второму.

— И наоборот.

— Вот какое оно — другой вопрос.

— Мы-то думали, вы храбрый, а вам нужна наркота, чтобы не робеть пред командиром!

— Всё равно гнильё ваши предъявы, — заупрямился горный попрал Гуанако. — Можно просто не робеть, а можно действовать эффективно. Если это означает перестраховываться, приходится перестраховываться. Мы тут все и так достаточно без страховки наворотили, чтоб теперь разгребать ближайшие десять лет. Слушайте, — вдруг прервал он нравоучительную тираду соображением о жизни насущной, — все понимают, конечно, что Максим — ваша добыча, и вам решать, что с ним теперь делать. Но встаёт вопрос: вы решили?

— Мы что, не можем его убить? — хором (иногда они позволяли себе) вскричали Охрович и Краснокаменный.

— А вы хотите? — усомнился Гуанако. — Он же так будет меньше мучиться.

— С чего вы взяли, что преумножение людских страданий в наших интересах?

— Вам кто-то что-то про нас наговорил?

— Не верьте. У нас много злопыхателей, и они врут.

— Назовите имена, и к вечеру они самолично признаются вам в том, что врали.

— И не спрашивайте, что у них с лицом: упали с лестницы.

Гуанако позорно сбежал в свою привычную прострацию:

— Я не настаиваю, но, возможно, стоит подумать о Максиме в практическом ключе.

— Вы пытаетесь купить нас нашим священным обетом, — укорили его Охрович и Краснокаменный.

— Студенты многое бы дали за возможность применить заместителя заведующего кафедрой в практическом ключе.

— Меньше, чем за заведующего кафедрой, но у того временно истёк срок годности.

— Только в последнее время Университет наконец-то искренне плюнул на интересы студентов.

— Что мы, разумеется, всецело одобряем.

О где, о где нам искать клиентуру, Сергей Корнеевич?

— Если же вы не пытаетесь нас купить, Сергей Корнеевич, то будьте прямее и твёрже.

— Осознайте, что вы реальная власть.

— Дайте нам приказ.

— Вам понравится.

— Вам вообще такое нравится.

— Прямее, Сергей Корнеевич, и твёрже!

— Не просите невозможного от человека в шёлковой рубашке, — воспротивился шёлковый Гуанако, скуксился и закурил.

У Максима теперь один практический ключ — тот, под которым сидеть. И ни путеводного фонаря, ни семафора. Выпустить его сейчас в бессердечный мир — слишком жестоко даже для Охровича и Краснокаменного.

Была бы у него чума — были бы НАСТОЯЩИЕ СТРАДАНИЯ. Драма. Единение с возлюбленным в загробном мире. (? — можно ли заразить загробный мир?)

Но у Максима нет чумы.

Анализ проведён.

Хотя Гуанако, конечно, извернётся ужом, ударится оземь белкой (НЕМАЛО белок расплющил былинный слог), а придумает Максиму занятие. Найдёт способ заставить того почувствовать себя нужным.

Максим будет давиться гордостью, но не проблюётся.

Максим не умеет блевать без масла.

А масла ему никто не даст.

НИ-КТО.

У Гуанако на масло не хватит ни сообразительности, ни такта, а больше Максим никого (НИ-КО-ГО) не волнует.

— Насчёт приказов: я бы хотел обратиться к вам как к группе быстрого реагирования, — разродился наконец Гуанако, забыл про Максима и перешёл прямо к избранному. — Диму я только что торжественно похоронил посреди степи. Кажется, успешно — командир сожрал сказочку, поскольку она апеллировала ко всем армейским архетипам разом. Но прочие головы Бедроградской гэбни не в дискурсе, а потому могут усомниться. Дима с его псевдонимами сам так хорошо поапеллировал ко всякому, что они теперь от него никак отцепиться не могут. В общем, хорошо бы он сейчас поменьше бегал сам по себе, а то мало ли.

— Вы назначаете нас в опекуны или в телохранители? — немедленно уточнили Охрович и Краснокаменный.

— Следует ли нам принуждать Диму к противоестественной активности?

— Есть ли запрет на инвалидность?

— Есть ли карт-бланш на открытые переломы?

— Следует ли бить его по лицу за попытки побыть самостоятельным?

— Следует ли бросаться грудью под пули?

— Следует сделать так, чтобы поводов для пуль не было, — самодовольно повелел Гуанако.

— Значит, карт-бланш на открытые переломы есть, — сделали вывод Охрович и Краснокаменный.

— Дима любит и умеет ввязываться.

— Ввяжется — мы не станем заниматься художественным макраме.

— Подойдём к вопросу, так сказать, радикально.

— Мы вас поняли?

Вы нас поняли?

— Просто пусть он будет живой, функциональный и у нас, а не где-нибудь ещё, — нежненько посмотрел в окно Гуанако. — Мне сейчас некогда бдеть, у меня Порт, а вам я доверяю.

БЛАГОДЕТЕЛЬ ВЫ НАШ

Дима Дима Дима Димадимадимадимадиииииимааааааааа

Один сплошной Дима у Гуанако в голове. Он всю черёмуху ради него устроил. Жаждал под пристойным предлогом выклянчить у Охровича и Краснокаменного кружева, чтобы потом напялить на Диму. Жаждал, чтобы тот был живой, функциональный и у него.

Что бы ты делал, позорный профессор, если бы Дима правда хотел пойти на эту встречу?

Все думали, что это у Гуанако степная сублимация преподавательской деятельности: для подпитки самодовольства нужен тот, кто смотрел бы снизу вверх и ловил бы каждый жест. За неимением реальных студентов пойдёт и бывший.

Так оно когда-то и обстояло, но все глупцы, а Охрович и Краснокаменный ведают:

уже кучу времени назад всё стало совсем наоборот.

Скачать: