Глава 30. Да или нет

Бедроградская гэбня. Соций

Звук на записи утренней встречи был так себе. Основные микрофоны вмонтировали в стол, а до стола Соций с Гуанако так и не дошли.

Так себе был звук на записи, но если сидеть тихо, всё можно услышать.

Сейчас Бедроградская гэбня сидела очень тихо, хотя последние полминуты на записи никто ничего не говорил (запись изображения будет только к ночи, там технология сложнее, поэтому пока слушали звук).

Звук: удар кулаком в ворота, скрип, снова скрип, шаги.

Бедроградская гэбня сидела очень тихо.

Соций не выдержал, чиркнул спичкой.

Среагировав на движение, Бахта оглянулся в поисках пачки.

Андрей поспешно придвинул к нему свою.

Только Гошка не закурил.

 

«— Командир, ты это… В общем, чего я тут буду, ты лучше, наверное, сам с Гошкой поговори, чё да как вышло. Короче, не виноват он, командир. Серьёзно. Он не мог не проболтаться, но нихуя он не виноват. Врубаешься?

— Неважно.

— К делу давай. И закругляемся, если неважно».

 

Тут бы нажать на паузу (много раз уже нажимали, сразу обсуждали спорные моменты), но сейчас никто не решился.

Про назначение новых переговоров дослушали молча.

 

«— По рукам, наглая рожа».

 

Хлопок рукопожатия, пара смешков, шаги, ворота скрипнули.

Тишина. Что на записи тишина, что в подвале здания Института госслужбы. Том самом, с огромной картой в следах от пуль и с запасом стеклотары.

Нехорошая такая тишина.

Соций развернулся всем корпусом к Гошке. Уловил боковым зрением растерянный взгляд Андрея и возмущённый — Бахты.

— Врёт он, — сплюнул Бахта.

Привычно подал голос первым.

Бахта всегда говорит и делает быстрее, чем нужно, чтобы обдумать. Выплеснул своё возмущение и смотрит теперь с сомнением. Не решил ещё, то ли хотел сказать, что сказал.

Гошка сидел хмурый и равнодушный, хотя он тоже обычно начинает орать раньше, чем мозгами шевелить.

Соций почти разозлился.

— Конечно, врёт, — мягко, но уверенно вступился Андрей. — И про Смирнова-Задунайского своего, Борстена-Ройша, тоже врёт, я теперь в этом совсем убедился.

Мягко-мягко, нежно-нежно, попробуй поспорь.

А Социю есть, о чём спорить. Не поможет тут Андреева вечная дипломатия.

Соций просто уставился мимо Андрея на Гошку.

Гошка не отвёл глаз, смотрел прямо. Так, как будто врежет сейчас.

Да лучше б врезал.

— Ну? — не дождался Соций.

— Не нукай, не запрягал. — Гошка прищурился. — И что, веришь?

Падла, а.

Нет бы сразу ответить — и дело с концом.

— Ты, Соций, давай определись, кому веришь. Если ему — то зачем меня спрашивать? Если своей гэбне, то тем более — зачем меня спрашивать? — едко, презрительно так продолжил Гошка.

И было чего презирать. Скажи кто вчера Социю, что он на голов своей гэбни всякую погань думать будет, он бы первым сказителю сказительный аппарат из глотки выдрал.

Но тут такое дело, когда презрение, сомнение, доверие — да всё на свете! — надо запихать себе поглубже. Тут такое дело, когда надо мозгами шевелить, а не ядом брызгать и сантименты разводить.

Соций выдохнул и призвал к шевелению мозгами:

— Так ты пока ничего и не сказал, чему можно было бы верить или не верить.

Гошка зыркнул ещё злее.

— Чего ты хочешь от меня услышать?

— Сдавал ты наши планы или не сдавал?

Соций и Гошка одновременно отвернулись друг от друга, одинаково тяжело дыша.

Бахта и Андрей молчали, не дёргались. Ждали.

Гошка наконец взялся за сигареты. Соций понял это по запаху, смотреть на Гошку не мог — потряхивало.

Это Гошка.

Чего ему стоит не выёбываться сейчас, сказать прямо и в лоб?

Бедроградская гэбня — отличные ребята, профессионалы из профессионалов, только всё равно любым отличным ребятам и профессионалам из профессионалов не помешал бы хотя бы годик в Северной Шотландии.

Вот где быстро понимаешь, что отвечать на вопросы надо сразу. Иначе труба.

Кто выёбывается — тот и мёртвый.

Ёбаный Гуанако (сержант Гуанако, наглая рожа) — живой. И после Северной Шотландии, и после своих огнемётчиков в степную чуму. Знает потому что, когда надо прекращать выёбываться и мозгами начинать шевелить.

Должно быть, поэтому Соций и верил ему. Не хотел, но верил.

Уже почти.

— Знаешь, ты молодец, что назначил-таки решающую встречу, — после долгого молчания заявил Гошка. — Решающую, когда можно будет перестрелять их всех нахер и забыть. А то всё разговоры, разговоры — скажи мне это, скажи мне то. Заебало языком чесать. Давно пора решить всё нормально, на кулаках, не мараясь о всякие там засады из младших служащих.

Засады из младших служащих?

— Так ты их всё-таки устроил? — первым опять переспросил Бахта.

Обсуждали сразу после отстранения Университетской гэбни, стоит или не стоит их валить напрямую, пользуясь временным запретом на ношение оружия.

Обсуждали, но вроде думали до Дмитрия Борстена обождать.

Выходит, Гошка сам решил с университетскими разобраться?

— А чего им спуску давать? — пожал плечами Гошка. — Но это я так, дуркую. Своими руками всяко приятнее.

Андрей своим обычным жестом обхватил правой ладонью левое запястье и от этого стал будто даже ещё меньше и младше, чем на самом деле. Посмотрел на Гошку, дёрнул губами — вот-вот спросит что-то.

Гошка резко обернулся к нему, задрал свою ломаную бровь.

Андрей тряхнул головой: забей, мол, неважно.

Соций не собирался затыкать Андрею рот, но раз тот сам не хочет говорить, пусть не говорит. Сейчас и без него есть о чём.

— Это ты всё к чему? — мрачно поинтересовался у Гошки Соций. — Про преимущества решающей встречи-то.

Гошка усмехнулся. Жёстко так, азартно. Совсем уж привычно.

— К тому, что похеру, кто и что сказал или скажет. Имеют значения только действия.

— Болтовня, — не купился Соций. — Сдавал или не сдавал?

Это важно.

Только это важно.

Сдавал или не сдавал. Да или нет.

Хватит выёбываться.

Бахта и Андрей всё ещё не встревали, но Соций чуял, что они тоже хотят услышать уже да или нет и перестать ебать себе мозги. Нельзя ничего делать дальше, пока ебёшь себе мозги.

Гошка выпрямился под взглядами трёх голов Бедроградской гэбни:

— Я думал, у нас тут синхронизация и доверие, а ты мне допрос готов устроить из-за спектакля неведомо кого.

Андрей прям побелел.

А, у него ж это любимая заноза в жопе.

Дерьмище в гэбне из-за влияния посторонних.

Развал Колошмы, будь он неладен.

Соций даже пожалел сейчас, что не спросил утром у наглой рожи, чё он сам-то про свой развал Колошмы думает. Чё наделал и чё с Начальником Колошмы на самом деле устроил, что все в той гэбне так обоссались со страху, а искры до сих пор летят.

Вон у Бедроградской гэбни сейчас прямо над головой Институт госслужбы. Там, блядь, этот развал Колошмы теперь к экзаменам учат. Соций как-то смотрел программу, ржал как лось. Андрею даже подсовывал: похоже, мол, на правду в методичках пишут или как?

Андрей отмахивался: для формирования, мол, первичных представлений о синхронизации и рассинхронизации правда не нужна.

А эта самая правда в своих шелках и кружевах в такси у склада села — и привет.

Точно же всё не так было. Не так, как в методичках, и не так, как Андрей рассказывает. Не потому что Андрей врёт, а потому что сам не понимает, чё было-то.

— Слушай меня внимательно, — медленно, с нажимом заговорил Гошка. — Я не знаю, по какому ветру улетели годы синхронизации и знания друг друга, но я — кто угодно, только не предатель, — Гошка подался вперёд. — Если бы я вдруг решил, что в Университете все сплошь лапулечки, которым пора даровать свободу от поганой Бедроградской гэбни, я бы в этой гэбне не сидел. Понял меня? На две стороны не играю.

Да понятно, понятно.

И всегда было понятно: Гошка решил — Гошка сделал. Предавал бы, так с музыкой. Вот с той самой симфонической, с которой сегодня университетское такси приезжало-уезжало.

Соций вздохнул.

В том и дело, что если не предавал, но сдал, хуже выходит.

Не так крут, как все всю жизнь думали.

— Он сказал, — кивнул Соций в сторону затихшего магнитофона, — что ты не виноват. Подумай хорошенько, может, где чего ляпнул случайно, ошибся…

— Подумал уже, и не один раз, — тут же взбеленился Гошка. — И искренне верил, что каждый из нас подумал, вспомнил каждый свой херов день с начала времён, перепроверил все свои действия на ошибки. Что, нет? Я один такой сознательный? Оно и видно, — Гошка с грохотом встал, его стул пошатнулся и ёбнулся. — За всё, что я делаю, я отвечаю — не только как голова гэбни, но и один, сам по себе. И ты, Соций, это прекрасно знаешь. Полегчало? — бросил Гошка уже через плечо.

Уходить собрался.

— То есть он действительно врёт? — ещё раз уточнил Соций.

И ещё уточнит, и ещё — хоть в сотый, хоть в тысячный раз. До тех пор будет уточнять, пока не услышит прямого ответа.

Да или нет.

Гошка обернулся у самой двери, долгим и непонятным каким-то взглядом окинул Соция. Проигнорировал Бахту, который вскочил его останавливать, проигнорировал даже Андрея, который усиленно захлопал на него своими вечными ресницами.

Да или нет?

— Вот я и говорю, — Гошка перевёл взгляд с Соция на утыканную гвоздями карту Бедрограда, — зачем спрашивать меня, если ты уже определился, кому тебе больше нравится верить?

Да или нет, блядь!

— Просто подтверди, и я поверю тебе, — прорычал Соций. — Чтобы ты перестал ломать комедию, я, блядь, должен начать тебе пальцы ломать по очереди? Отвечай: да или нет?

Гошка улыбнулся. Опять — едко, презрительно.

— Всегда додавить до конца, такой хороший голова гэбни, — мерзейшим тоном проворковал он. — Где ж твои навыки были, когда они в самом деле пригодились бы, — Гошка махнул рукой в сторону магнитофона. — Я хотел совсем не так, но разве ж мне оставят выбор?

Да или нет — или уже пару пуль в размахавшуюся руку!

Потом залечат, если что.

Гошка толкнул дверь, постоял перед ней молча ещё пару секунд.

— Да, Соций, он врёт. Я никому ничего не сдавал. Утри уже сопли ужаса и займись каким-нибудь полезным делом.

И вышел вон.

«Шелка и кружева не забудь нацепить», — едва не заорал ему в спину Соций.

Потому что, блядь, вот это и есть форменные шелка и кружева — по полчаса на простые вопросы не отвечать, а ответив, дверьми хлопать!

Зла не хватает.

Ладно бы Гошка сказал «нет, не врёт». Тогда бы пусть сколько угодно хлопал, когда стыдно — можно. Но если «да, врёт», если не за что стыдиться — то какого лешего морду воротить?

Оскорбили, блядь, подозрениями?

С каких, блядь, пор мы такие хрустальные?

Бахта, прихуев, протормозил чуть-чуть, а потом таки рванулся за Гошкой.

— Не стоит, — сказал Андрей.

Не сказал даже, а буквально попросил.

— Это ещё почему? — не понял Бахта, остановившись на лестнице.

Андрей закрыл лицо рукой, растерянно потёр глаза.

— Потому что не стоит, правда, — звучал он подавленно и как-то жалко. — Пусть отойдёт. Это же не очень просто, когда тебя свои подозревают.

Вот, пожалуйста, ещё один.

Подозревают, не подозревают — рот, блядь, им на что? У Университета день за днём отсасывать?

Одно слово вовремя — и никаких проблем.

— Неспокойно как-то, что он один неведомо куда упрётся, — неуверенно возразил Бахта.

«Чё ему сделается?» — едва не поржал Соций, но понял: не над чем ржать.

Бахта не о том. Или — о том и не о том сразу, сам не знает.

Потому что о том, что Гошке что-то сделается, беспокоиться глупо.

Беспокоиться можно о том, что Гошка что-то сделает.

Потому что может. Потому что если Гуанако сказал, что Гошка их сдал, а Гошка ломался и не захотел сразу ясность навести, один леший знает, что на самом деле было.

И это поганая мысль.

Поганая мысль, нарисовавшаяся сейчас на лбу у всех трёх оставшихся в подвале голов Бедроградской гэбни.

Только обсуждать её никто не будет.

Если начать, уже всё — можно сразу доставать ёбаный бланк для запросов на ПН4. Кому это надо, блядь? Вернётся Гошка — все вместе обсудят поганую мысль. Попробуют ещё раз. Или не обсудят, ладно.

Можно ведь и обождать до завтрашней ночи.

Соций не сомневался: Гуанако приведёт реальную университетскую власть к Бедроградской гэбне. И с большой вероятностью придёт сам. Вот тогда и стоит смотреть, что скажет Гуанако, что скажет Гошка и кто тут врёт.

Да, Соций хотел бы разобраться до финальных переговоров. Но как разберёшься, если в ответ на простой вопрос тебе перед носом дверьми хлопают, блядь?

В подвале зазвонил телефон, Андрей немедленно схватился за трубку.

Тут имеет смысл немедленно хвататься — это ж не номер приёмной Бедроградской гэбни и даже не номера кабинетов в официальном здании. Этого номера никто, кроме специальных диспетчеров, не знает, а те соединяют, только если предварительные указания были.

Сегодня — были.

— Спасибо, — лучезарно улыбнулся трубке Андрей, но помрачнел, как только положил её обратно на рычаг.

— От Гошки? — с дурацкой надёждой спросил Бахта.

— Из лаборатории, — недовольно отмахнулся Андрей. — Анализы ничего не дали.

Как только Соций ещё до прослушивания записи сознался, что Гуанако вёл себя поначалу сомнительно и на него, Соция, это произвело сомнительный же эффект, Андрей схватился за шприц.

«Не колол он меня ничем, не кормил и не поил!» — возмущался Соций.

«Как будто это все возможные способы, — дёргался Андрей. — Я не знаю точно, но Медкорпус же каких только разработок не ведёт!»

«Университет не Медкорпус», — продолжал сомневаться Соций.

«Университет не Медкорпус, а потом в Инфекционную Часть приходят фаланги, тыкают меня носом в какого-то Дмитрия Ройша, а девка настоящего Ройша как раз в это время разводит Гошку запустить эпидемию», — фыркал Андрей, и Соций покорно закатывал рукав для забора крови.

Всё равно сомневался, но пусть уж лучше Андрей тратит время лабораторий на бесполезные анализы, чем свои мозги на догадки и предположения.

Ну вот: лаборатории ничего не нашли, нечего предполагать.

— Это ещё ничего не значит, — сам с собой говорил Андрей, уставившись на телефон. — Времени прошло достаточно… существуют препараты, которые разлагаются и с такой скоростью… но чтоб без укола... немыслимо, просто немыслимо.

— Кончай, — раздражённо прервал его размышления Соций. — Даже если ты прав и меня леший знает как наркотой угостили, что с того? Нам это хоть что-то даёт? Встреча состоялась, всё. Под наркотой, не под наркотой — я сказал то и услышал это. И ничего уже не изменится, даже если в анализах что-то найдут.

Андрей посмотрел на Соция удивлённо.

— Не изменится, — машинально повторил он, но тут же очнулся: — Нет, изменится! Мы будем знать, к чему готовиться, чего ждать, какими средствами они обладают…

— Снаряд в одно и то же место дважды не падает, — отмахнулся Соций. — Они не дураки уже засвеченный манёвр повторять.

Бахта, который всё это время задумчиво разглядывал карту, вдруг обернулся с улыбкой от уха до уха:

— Андрей, если тебя это так ебёт, пусть твои лаборатории не в анализах копаются, а справочники листают. На предмет черёмухи, — Бахта так обрадовался своей догадке, что чуть не прыгал. — Не зря ж он так вонял!

— Леший, — хлопнул себя по лбу Андрей. — Только я ни о каких наркотических свойствах черёмухи ни разу не слышал, но мало ли, в состав чего она может входить, — он снова поднял трубку, зажурчал в неё нежным голоском.

Ухватился за черёмуху, как будто она может решить какие-то проблемы.

Соций курил, ожидая, пока Андрей закончит телефонный инструктаж. Не со всеми вопросами ещё разобрались.

Бахта, глядя на Соция, потеребил один из гвоздей, вбитых в карту.

— Завкафский дом, — безапелляционно заявил Соций, когда Андрей освободился.

— Смирнов-Задунайский, — не менее весомо возразил Андрей.

Вот далась ему эта кассахская шлюха. К тому же мёртвая.

— Вроде ж закрыли тему, — вслух поддержал Соция Бахта. — На нервах они тебе играли, а ты и повёлся.

Андрей недовольно покосился на Бахту. Ругнулся одними губами, но этого, видать, оказалось мало, потому что в следующую же секунду он дёрнулся всем корпусом, полсекунды подумал, выхватил вдруг из кобуры пистолет и истерично всадил три патрона подряд в и так уже обстрелянный многоугольник истфака. Карта в этом месте окончательно превратилась в лохмотья.

Соций хмыкнул: а с виду такой спокойный, улыбчивый и дружелюбный мальчик.

— Вы не понимаете, — Андрей прикрыл глаза, унял дрожь и скромно отложил пистолет, выпрямился этак по-отрядски, — это же 66563. Он врёт как дышит, его нельзя слушать.

Соций негромко хуякнул по столу. Скорее для порядка, чем от раздражения.

— Кто тут ещё чего не понимает, — к Социю опять вернулся тон, которым приказы отдают. — Это тебе он 66563, а мне — сержант Гуанако, зелень необстрелянная, которой я глаза бинтом завязывал, когда мы вдвоём между британскими постами застряли. Я чую, когда он пиздит, а когда нет.

— Да не будь ты таким дураком! — Андрей одновременно скривился и взмахнул ресницами, как только он и умеет. — Чуешь? Тогда скажи, про Гошку он пиздит или нет?

Не пиздит.

Андрей осёкся, сам всё прочитал на лице Соция.

— И потом, — продолжил Андрей, чтобы только не сидеть сейчас в красноречивом молчании, — почему, ты думаешь, он к тебе на встречу сунулся? Они ведь могли любого своего не слишком публичного человека за Дмитрия Борстена выдать, а пошёл всё равно 66563. Это им невыгодно — такой козырь раскрывать. Ещё раз: почему всё же раскрыли? Потому что он знал, что идёт к тебе, а ты ему поверишь.

— Рот захлопни, — набычился Соций. — Может, где-то он меня и наебал. Но что касается твоего ёбаного Смирнова-Задунайского, на котором ты, видать, свихнулся, — тут всё чисто. Мы о таких вещах говорили, которые мирному населению не понять.

Андрей от «мирного населения» аж поперхнулся. Он сам любит людей на сорта делить: у него кто в госаппарате не служил, тот «гражданский», жизни не видевший.

А у Соция свои сорта, ничего не попишешь.

— Не вставайте вы на дыбы, ещё не хватало, — прикрикнул Бахта.

Вернулся к столу, отодвинул магнитофон, водрузил на его место бутылку пахучего джина. Верный расчёт: джин Бедроградская гэбня пьёт, когда можно расслабиться, джин пахнет хвоей, Андрей пахнет хвоей — это у него духи такие. Команда «можно расслабиться» непроизвольно пробежала по всему телу.

Соций ещё раз посмотрел на Андрея: нечего на него срываться. Ну не врубается и не врубается, велика беда.

— Соций, я не понимаю, но я стараюсь, — примиряющим жестом протянул бутылку Андрей. — Но и ты постарайся понять: я этого человека видел в совсем иных обстоятельствах.

— Всё мы знаем о твоих обстоятельствах, — беззлобно хмыкнул Соций. — Твой Начальник Колошмы был ненормальный. То, что он ёбнулся, — это не гуанаковская заслуга, вот хоть режь меня.

Андрей торопливо закивал: как угодно, мол, согласен. Но когда сам сделал глоток джина, осторожно продолжил:

— Начальник Колошмы… Савьюр служил на Колошме на тот момент на полгода дольше, чем я на свете жил. Он был плохой голова гэбни, но тюремщик он был классный. Да, он фактически проводил допросы в одиночку, никто больше ни слова не говорил. И это бред, а не работа гэбни, — Андрея передёрнуло. — Но он в одиночку допрашивал так, как многие вчетвером не смогут. Насквозь видел заключённых, говорил им про них самих такие вещи, что они только глаза таращили.

— И? — поторопил его нетерпеливый Бахта.

— 66563 умудрился обмануть даже Савьюра, — сказал Андрей.

Сказал, и все подумали: то есть мог обмануть и Гошку.

Потому что не о том, обманул ли он утром Соция, они на самом деле говорят, ох не о том.

— Да я уже вообще запутался, чего там было, — неприкрыто соврал Бахта, чтобы Андрей смог уже наконец излить душу.

Соций готов был заржать: Андрей почти десять лет в Бедроградской гэбне — самое время Бедроградской гэбне узнать, чего у него на Колошме произошло. Неужто и впрямь что-то новое расскажет?

— Ну вы же читали расшифровки, — промямлил Андрей, как будто вдруг передумал изливать, захотел свернуть разговор.

— Да ладно тебе пятиться, — подтолкнул Соций.

Андрей пошарил руками по столу, начал без толку перебирать предметы. А вот и его вечная белочка, давненько не видели!

Хорошее слово — «белочка». И про беличьи нервные лапки, и про суматошность белой горячки. Очень точно состояние Андрея описывает.

Гошка давно ещё придумал его так описывать.

Гошка.

— В общем, мы… я, — только заговорил, а уже запутался Андрей. — Мы действительно собирались Савьюра отравить. Нет, не отравить — положить под препаратом… и нет, не собирались, но подготовились. Там была сложная ситуация: Савьюр послал неофициальный запрос по своим каналам по поводу одной из версий предположительного обвинения 66563. Сразу, после самого первого допроса, на котором они договорились, что раз у 66563 такое нелепое обвинение, которое надо допиливать, то допиливать будут совместно. В смысле Савьюр и 66563. Потому что 66563 не хотел, чтоб за него кому-то ещё досталось — этим его бывшим студентам, например. А шансы были, дело-то серьёзное. 66563 сам предложил, в какую сторону копать, и Савьюр послал запрос, — Андрей говорил медленно, сбивался и повторялся. — Ответ пришёл через месяц, когда всё уже было леший знает как. Савьюр от допросов 66563 ходил сам на себя не похожий. Все, кто говорят, что он по жизни был не в себе, просто не видели его тогда. Так получилось, что этот ответ с гэбенной почты забирал я. Я не думал его скрывать сначала, но потом опять допрос, опять 66563, и стало понятно: Савьюр его оправдает. Вывернет факты так, чтобы были основания выпустить. А это никуда, никуда не годилось! Мне на моём тогдашнем седьмом уровне доступа казалась, что указания с шестого — от Столичной-то гэбни! — это очень серьёзно. Казалось, что они гэбню Колошмы просто сожрут, если 66563 из тюрьмы выйдет.

В этом месте Соций и Бахта хором загоготали.

Как раз когда разваливалась Колошма, прежний состав Бедроградской гэбни ездил популярно объяснять гэбне Столичной, что она неправа.

Попытаться завербовать человека из БГУ им. Набедренных, а получив отказ, засадить его пожизненно на Колошму — это ж надо было додуматься! Не видать им завербованных людей на территории Бедроградской гэбни (тогда-то и Университет был их территорией). Вот как Гуанако сел, отказавшись, а история выплыла, Бедроградская гэбня и начала пристально следить, к кому и зачем столичные подкатывают.

Но за тот раз столичные тоже получили. Пули в две из четырёх голов. И ничего, фаланги не переломились закрыть глаза. Хотя стрёмно было, думали, просто так с рук не сойдёт. Но Гошка сказал: «Похер, достало, едем убивать».

Гошка. Опять Гошка, да что ж такое.

— Я уговорил остальных голов гэбни придержать для Савьюра препарат… ну, в общем, фактически это был почти что яд, — продолжил в пустоту Андрей. — Такой, медленного действия. Чтоб остановить его и выключить из ситуации, если что, но чтоб можно было и откатить, выдать за неожиданный приступ болезни естественного происхождения. Никто не собирался убивать Савьюра! Просто хотелось иметь тормоз — на случай, если Савьюр выкинет что-нибудь. Например, начнёт убеждать 66563, что тому стоит валить с Колошмы — официально или неофициально. Или ещё что-нибудь, он же был совершенно с катушек съехавший, — Андрей задумался. — А в результате вообще пиздец получился. 66563 на последнем допросе развлекался, как мог. Там же всё было: от секса с охранником на гэбенном столе до исповеди с просьбой застрелиться. Исповедь проникновенная вышла. Мол, не могу больше, мол, выбрал Колошму вместо вербовки у столичных не потому что идейный, а потому что в бедроградской жизни сплошное дерьмо. Мол, сбежал от этой жизни аж на Колошму, а вы, мол, Юр Саввович, только и делаете, что издеваетесь. Напоминаете, мол, Бедроград, соблазняете, мол, вернуться. А я, мол, не хочу, устал, тошно мне, даже на Колошме нет успокоения. Повесился бы, мол, так вы ж верёвки не дадите, — Андрей хватил ртом воздуха, как будто собирался нырять. — А Юр Саввович в ответ на это дал ему свой табельный пистолет.

Соций нахмурился: то, что Андрей на «Юра Саввовича» сбивается, означает, что его совсем накрыло.

А про табельный пистолет, который по протоколу и проносить-то нельзя в помещение для допросов, не то что заключённому в руки давать, все и так знают. Весь Институт госслужбы, под которым Бедроградская гэбня сейчас сидит, эту байку на экзаменах пересказывает. Без имён и лиц — им по уровню доступа пока не положено.

— Погоди, а чего он стрелялся? — спросил Бахта. — В смысле, как убедил пистолет-то ему дать?

Андрей улыбнулся с нездоровым видом, сверкнул глазами на Соция:

— Кассахские шлюхи. Его же — для поддержания официальной легенды о пропаже в экспедиции — всё время заставляли письма в Бедроград писать. Значимым людям. Он увиливал, писал кому мог — вплоть до Хикеракли. Значимых людей не хотел подставлять, что, в общем-то, понятно. Делал вид, что таковых не имеется. А Савьюр давил, пробовал версии, врал про дела в Бедрограде, чтоб нащупать, на что 66563 среагирует. И это было бы нормально, если б Савьюр хоть во что-то ставил столичные указания. Но он для себя давление устраивал, а мы все слишком поздно это разглядели, — закусил губу Андрей с таким видом, будто б жалел о тогдашних промахах до сих пор. — Тут немного дезинформации, там немного задушевных бесед и неприятных вопросов психологического толка. 66563 нервничал, а потом стало уж совсем смешно: он же наглый, посмел попросить, чтоб ему охранника прислали в его одиночку. Как Гошка бы сказал, «для психической разгрузки», — ляпнул Андрей и сам не порадовался. — Ну, в общем, у охранника обнаружились некоторые сходства с искомыми значимыми людьми. Несущественные, но достаточные, чтоб решить, что Савьюр издевается. И 66563 этим воспользовался: на том самом последнем допросе напустил туману про свои бедроградские драмы, попрекнул тем, что ему на раны чего только не сыплют на этой поганой Колошме. И Савьюр ёбнулся. От мук совести, ещё от чего-то — не знаю. Дал пистолет.

Соций улыбнулся Андреевой избирательной памяти.

То, что Начальник Колошмы пистолет в помещение для допросов вообще принёс, потому что своей гэбне на тот момент уже не доверял, Андрей упоминать не стал.

Как и то, что пистолет не был заряжен предварительными стараниями Андрея, который в свою очередь не доверял Начальнику Колошмы. Тот ведь не в своём уме был, к табельному оружию до самого развала Колошмы не прикасался. У него крыша ещё когда поехала как раз на почве убийств — да так поехала, что он не только без оружия ходил и физических пыток к заключённым не применял, он даже голос, говорят, не повышал. Псих.

— Дальше все всё знают, — опять поторопил Андрея Бахта. — В обойме патронов нет, 66563 от пустого щелчка у виска хуеет, Начальник Колошмы сам идёт его провожать до камеры, остаётся там поговорить и в итоге зависает на два дня. С вызовом Комиссии по Делам Гэбен, состоящей сплошь из его приятелей, которой он ставит бредовые условия: перенабрать гэбню Колошмы с нуля, а его, Начальника, под любым официальным предлогом оставить в камере 66563. Пожизненно, — Бахта поржал себе под нос. — Слышь, Соций, ты не переживай так, что под эротическим давлением сдал ему нас с потрохами. Некоторые вон в пожизненное заключение сдавались, чтоб и дальше эротически давил! Пиздец какой, познакомиться, что ль, поближе с этим выдающимся человеком?

Андрей фыркнул, демонстрируя своё отношение к дурацким шуточкам.

— Ты зря вперёд забежал, — раздражённо заткнул он Бахту. — Я не для того всё это рассказываю, чтоб мы тут дружно порыдали над трагической несвоевременностью гибели Савьюра.

— А для чего, собственно? — Соций уже устал от бесконечной Колошмы, не имеющей отношения к текущим событиям.

— Короче говоря, — едва не прикурил сигарету не тем концом Андрей, — впоследствии выяснилось, что стрелялся 66563 не потому, что ему бедроградские драмы даже на Колошме забыть не дают. Стрелялся он, потому что увидел, как мы переговариваемся ногами про препарат для Савьюра и про то, что 66563 нам нужен живым, чтоб с обвинением всё срослось. А Савьюр хочет не обвинения, а непонятно чего, поэтому и препараты пора подключать. То, что 66563 так не вовремя оказался на полу и ноги смог увидеть, и то, что он вообще способен кое-как гэбенный тактильный код считывать, — это ещё ерунда, — Андрей несколько раз подряд глубоко и со вкусом затянулся. — Настоящий кошмар в том, что он своей смертью хотел спасти Савьюра от наших действий. Не понял, что никого мы не убиваем, что мы так — предохранить от глупостей. Вот 66563 и решил, что если он сам сдохнет, проблема хоть как-то снимется. Вроде как Савьюру делить с остальными головами будет нечего. И даже правильно решил: сдохни он тогда, всё бы по-другому закончилось.

Вот теперь Социю стало как-то даже слишком ясно, почему Андрей так не любит вспоминать, кто пистолет Начальника-то разрядил.

— Но он же не мог прямо сказать, чего вдруг помирать вздумал, — зло и очень непохоже на самого себя усмехнулся Андрей. — Он своими россказнями про бедроградские драмы развёл Савьюра как последнего двоечника из института, — Андрей кивнул в направлении потолка. — Савьюр купился. Савьюр, не кто-нибудь. Савьюр, который с двадцати пяти до сорока пяти просидел на допросах, который спектаклей от заключённых каких только не видел. Который хотел 66563 на свободу выпустить с полной реабилитацией и мешком гостинцев. Который слишком болезненно к смертям относился, чтоб вот так просто кому-то верёвку намыливать, то есть пистолет давать. Который — осознайте вы оба наконец! — любую лажу за километр чуял, как будто у него вместо мозга детектор лжи, а вместо дыхания — газообразная сыворотка правды!

— Обороты сбавь, больно пафосно выходит, — осадил его Бахта, сунул прямо в руку бутылку джина.

— Поймите вы, — сделав приличный глоток, гораздо спокойнее закончил Андрей, — после того, как 66563 у меня на глазах умудрился обмануть даже Савьюра, я больше ни единому его слову верить не готов. Без сотни перепроверок уж точно.

Донышко бутылки веско стукнулось об стол.

— Перепроверок так перепроверок, — покладисто ответил Соций. — Как предлагаешь перепроверять, например, свои подозрения насчёт Смирнова-Задунайского?

Пока Андрей собирался с мыслями, Бахта успел сообразить за него:

— До личности Дмитрия Ройша мы так сразу не доберёмся, а с Дмитрием Борстеном всё просто, — Бахта схватил со стола джин, весело опрокинул в себя с четверть бутылки. — Университетского медика должны знать в лицо университетские. Не гэбня, не их служащие, не «реальная власть», а простые университетские. Завязанные в деле, но морально нестойкие. Да хоть этот, как его? Стрём?

— Шухер, — поправил Соций.

— Шухер, да, — подхватил Бахта. — Мы же от него и узнали, что есть в Университете некто Дмитрий Борстен. Он должен его опознать, если найти подход и правильно спросить!

— Я займусь, — благодарно кивнул Андрей, мигом стал собранным и деловитым.

Соций был уверен: Дмитрий Борстен — не Дмитрий Смирнов-Задунайский. Гуанако не стал бы так врать, а значит, кассахская шлюха давно того. Но осуждать Андрея за поиски мёртвой кассахской шлюхи Соций не мог. Он врубился, наконец, что всё это значит для Андрея: если доказать, что Гуанако врёт хоть в чём-то, легче будет поверить, что Гуанако врёт про Гошку.

Так что пусть Андрей ищет кого хочет. Тут уж у каждого свои методы бороться со страхом подставы.

— И всё-таки, завкафский дом, — вернулся Соций к вопросу, который беспокоил его с самого начала больше всего. Гошка не считается.

Андрей сделал кислую мину:

— Опять то же самое. Если 66563 сказал, что в Университете про канализационное заражение не знают, ничего это не значит. Вообще ничего.

— Ну ты ещё скажи, что он и заражал, — ухмыльнулся Бахта, которого явно подзаебали бесконечные сомнения во всех подряд сведениях. — А лучше — что твой Борстен-Задунайский-Смирнов-Ройш!

Соций чуток погипнотизировал многократно простреленную карту Бедрограда на стене, вытряхнул последние мысли о Гошке, собрал мозги в кучу и сказал:

— Забейте на Борстена-Задунайского, есть версии пореалистичней.

Бахта и Андрей повернулись к нему.

— Сразу ведь было очевидно, что надо делать, но мы почему-то рванули не в ту степь, — начал Соций и понял, что избавляться от мыслей о Гошке таки не стоило.

Всё равно за ним сейчас бежать придётся, куда бы он там ни свалил, — ну не пойдёт же Бедроградская гэбня на такое дело втроём!

Да и джин втроём пить как-то невесело.

Скачать: