Глава 31. Максим, купи скопца

Университет. Охрович и Краснокаменный

Дома обнаружился Максим!

 

Чему-то Дима у Гуанако всё-таки научился: дешёвым приёмчикам. У него — браслет, позволяющий не спать. У Охровича и Краснокаменного — отсутствие браслетов.

Но Охрович и Краснокаменный были ПРИСТАВЛЕНЫ, и они не отставились.

Ночь выдалась пресыщенной. Сперва приехали первые грузовики. Охрович и Краснокаменный водили их до Порта, закинув Диму в кузов. Потом Его Димейшество изволил ещё немного поработать. Охрович и Краснокаменный саботировали. Дима был упорен. Охрович и Краснокаменный поставили рекорд по сбору пасьянсов.

Вслепую!

Потом наступила совсем ночь, и труды вечера обратились в трупы.

Весь вечер Охрович и Краснокаменный (с Димой в кузове) искали, куда приткнуть Шухера. Результат был несовершенен: квартира в Старом городе, под ключ снаружи, охрана — не охрана, а пара наблюдателей из достойнейших представителей лингвистического факультета.

Там самые нормальные.

Охрана — не охрана, а чтоб не сбежал. И не помер (от удара в сплетение ему-де сделалось нехорошо на весь вечер).

А часов в пять утра в Димину каморку прибежал (лично!) мятый со сна Ларий. Сказал, что на кафедру позвонили. Сказал, что у Шухера там какая-то потасовка.

Заперев на ключ уже Диму, Охрович и Краснокаменный метнулись проверить. А толку. Охрана — не охрана, а нормальные парни с лингвистического факультета, которые разумно не подставляются под младших служащих Бедроградской гэбни.

+: не зря прятали, выходит.

–: помер Шухер.

ТАКИ.

Потому что (!!) решил оказать сопротивление. Один раз, зато его уж не допросят. Охрович и Краснокаменный сперва не поверили парням с лингвистического факультета, но потом поверили.

Схватил, значит, какую-то табуретку и попёр.

Ну и от первого ответного удара и всё.

Бедроградские младшие служащие так растерялись, что чуть ли не с извинениями ушли.

Просветлился (свихнулся-таки?), значит, Шухер, да и помер.

С табуреткой в руках и героизмом в душе.

ДоСтОйНаЯ кОнЧиНа.

Диме Охрович и Краснокаменный говорить не стали. Он сам всё понял и вопроса этого не поднимал. Мало говорил, много ковырялся в своих журналах. Искал ещё идеи для умасливания Порта. Утомил.

Идей не нашёл, поэтому Охрович и Краснокаменный отвезли в Порт его самого. С ящиками свежеизобретённой алкогольной смеси. Пусть умасливает лично.

Охрович и Краснокаменный забежали домой на пару часиков — поспать. У них браслетов нет, всё натуральное.

Натурально неумасленный Максим обнаружился.

И с ним же надо что-то делать!

Охрович и Краснокаменный походя лягнули ножки его стула, чтоб проснулся. Чистая формальность. Ничего личного, но от одной ночи висения на верёвках в такой позе случается сколиоз.

Не был бы Максим Максимом — уронил бы стул набок и поспал с удобствами!

Он проснулся сразу, от тычка. Набыченно посмотрел на Охровича и Краснокаменного. Поёрзал в своих путах.

не ну а чо максима слишком крепко привязать невозможно

Охрович и Краснокаменный навострились было на кухню, да пленник голос подал:

— Развяжите меня, — неловко, будто за полтора дня говорить разучился. — Пожалуйста.

Экий радикальный элемент-то! Аки в студенческие годы. То контрреволюция, то развяжите его, пожалуйста.

— А мы надеялись, что ты умер от голода, — скучно сообщили Охрович и Краснокаменный.

— Или, что лучше, от печали.

— Ты думаешь, что вправе выдвигать требования?

— Просить просьбы?

— Говорить разговоры?

— Или тебе у нас неуютно?

— Пожалуйста, — Максим прибавил нажима, дёрнулся, прорвал бумагу и оставил кляксу. — Я сижу уже больше суток. — Помолчал и отчеканил одними зубами: — Мне нужно в сортир.

Обнаружена честность!

И недюжинная сила духа (ведь правда больше суток сидит).

ВЕДЬ ПРАВДА ЖЕ

Охрович и Краснокаменный повели недоверчивыми и по-грифоньи чуткими носами. Воздух еле заметно пах ёлочкой.

ПРЯМО КАК ИХ ТУАЛЕТНЫЙ ОСВЕЖИТЕЛЬ

Мог ли Максим провернуть такую операцию: выбраться из верёвок, сбегать в сортир, примчаться на место и всех обмануть?

Или это просто сосед-походник возвратился из очередного путешествия с ёлочкой и поставил её на соседний походный балкон?

Вероятно, второе.

Скорее второе.

— Соскучился по Габриэлю Евгеньевичу? — бросили Охрович и Краснокаменный.

— Какая жалость, что теперь он ждёт тебя только в сортире.

— Какая странность, что ты не спросил о нём первым же делом.

— Возвышенные отношения пали жертвой низменных плотских желаний?

— Это ничего, у него наверняка тоже.

— Желания, правда, были не его, но рядом не оказалось никого, кто мог бы защитить.

— Так что мы вполне понимаем твоё стремление довольствоваться малым.

Сортир на пять минут твой, кто успел подрочить — тот молодчик.

Максим был автопоездом, из которого спешно сгинули пассажиры. Пустым, железным и страшным при определённом освещении. Пока Охрович и Краснокаменный ослабляли верёвки, Максим не сказал ни слова и не пошевелился. Его почти не задевало.

Охровича и Краснокаменного почти не задевало, что его не задевало.

скука

желание спать

пусть бежит себе

традиционно

И он побежал, почти вприпрыжку. Низменные плотские желания всегда сильнее любой силы воли.

Снизу-то точить проще, чем сверху давить.

 

О где, о где они теперь?

Не быть мне больше молодым.

О кто, о кто мог угадать,

Что будто дым истают дни?

 

Муля Педаль и обилие его академической музыки в такси вынудили какой-то романсик прицепиться к Охровичу и Краснокаменному, так что теперь они его периодически голосили.

А кроме того, явно актуальная поэзия.

И к лешему ваших «фигурантов», есть потери посерьёзнее. УСИКИ ЗОЛОТЦА. Французские, тонкие, фигурные, невыносимые, незаменимые! Охраняемый объект (*Дима), впрочем, под утро хмуро вытряхнул из недр себя аналогичные (*которые счёл аналогичными он). На самом деле, конечно, негодные: слишком чёрные и неканоничной формы. И материал так себе — ЯВНО НЕ ИЗ НАСТОЯЩИХ ВОЛОС (*оскорбление!). Всем хорошо Всероссийское Соседство, но вот парики до сих пор в Европах делают лучше. Увы. Прости, Отечество.

Когда Охрович и Краснокаменный достаточно отчитали Диму за отсутствие вкуса, меры и степени, он их неожиданно уел. Поклялся алкогольной бодягой для Порта, что в этих неидеальных усиках пропадал по неблагонадёжным заведениям сам! Габриэль! Евгеньевич!

Охрович и Краснокаменный восхищённо уелись.

Усики, заразившие Порт, были немедленно назначены Временными Исполняющими Обязанности Золотцевых.

Даритель был временно (и милостиво!) избавлен от общества Охровича и Краснокаменного путём транспортировки в заражённый Порт. Ах, он ведь так хотел от них отдохнуть, он наконец-то заслужил и отработал исполнение своих желаний!

А Охрович и Краснокаменный заслужили несколько часов сна.

И — почему-то — откусывающего драгоценные секунды сна Максима в своём сортире.

Максим, впрочем, управился быстро — ни чайник, ни Охрович и Краснокаменный не успели вскипеть. Вошёл на кухню, загородил спиной дверной проём, впеееерился.

Охрович и Краснокаменный говорить с ним не хотели, они хотели чай и спать.

— Вы знаете, что с Габриэлем, — полез Максим с утверждениями-которым-полагалось-быть-вопросами.

— Мы — да, а ты нет, — неохотно отозвались Охрович и Краснокаменный.

— И в этом разница между нами.

— В этом, и ещё в том, что мы по-прежнему головы Университетской гэбни, пусть и временно отстранённые.

— И в том, что мы бесчеловечно жестоки.

— И нас двое.

— В общем, Максим, у нас с тобой не так-то много общего, а?

— Что с Габриэлем? — не покинул колею Максим.

Охрович и Краснокаменный с ленцой закурили.

Максим без вагоновожатого — зрелище эффектней любой черёмухи.

Куда ты пойдёшь, Максим?

Что ты будешь делать, Максим?

Сколько атмосфер давления есть в твоих челюстях, чтобы настолько крепко сжать зубы, Максим?

О где, о где завкаф теперь? — провыли Охрович и Краснокаменный.

— Габриэль Евгеньевич в Медицинском Корпусе.

— Сейчас — почти уже наверняка.

— Там ему помогут.

— Там его будут исследовать.

— Залезут во все тёмные уголки, выяснят все сокровенные тайны.

Естественнорожденный, сын женщины, пьёт таблетки, чтобы не свихнуться, столько лет курит, но не подсаживается. Обширное поле для экспериментов.

— И невеликая плата за исцеление, правда?

— Дима всё сделал правильно, Дима вколол ему лекарство.

— Дальше всё сложилось само собой.

— Габриэль Евгеньевич потерял только товарный вид, но он в него вернётся.

— Когда-нибудь.

— Где-нибудь в Столице.

— Возможно, Габриэль Евгеньевич потерял не только товарный вид, но и рассудок. Только мы этого не узнаем.

— Но всё будет хорошо, Максим, не переживай.

— Не о чем беспокоиться, просто двигайся дальше.

Максим пасмурно посмотрел на сигареты, но не осмелился взять и не попросил.

Ничему, ни-че-му не научился!

— Вы собираетесь меня снова связать? — спросил он голосом цвета рубашек фаланг (— сереньким таким).

— Ты руки после сортира не помыл, животное.

— Мы устали и хотим хоть немного поспать.

— У нас было много дел, а будет ещё больше.

— У тебя есть двадцать метров розового плюша?

— Если нет, не докучай нам.

Иди займись чем-нибудь полезным.

Грузная, тяжёлая усталость у Максима — ему плохо, когда его не держат. Не связывают. Не говорят прямо, что можно, а что нельзя.

— Я не знаю, куда мне идти, — прогудел Максим в сторону, с неприязнью к себе. — И не понимаю, почему вы настолько быстро от меня отказались. Я правда думал, что все эти годы что-то — ну хоть что-то — значат, и что мы знаем друг друга, и что, когда я оступлюсь, мне если не протянут руку, то хотя бы не станут топтать.

— Мы тоже что-то такое думали, Максим.

— Нам было обидно занимать в твоём сердце место сразу за Габриэлем Евгеньевичем, но мы смирились.

— Головы гэбни прощают друг другу слабости, не так ли?

— Мы не злимся на то, что ты бросил нас, гэбню, Университет и судьбы Бедрограда ради Габриэля Евгеньевича.

— Мы злимся на то, что и его ты на самом деле не любишь.

— Ты любишь образ себя, спасающего Габриэля Евгеньевича.

— Если бы всё вышло чуть менее некрасиво, мы бы заподозрили, что ты сам его заразил, чтобы потом спасти.

— А тут спасти посмел кто-то другой, и ты злишься.

— Кто-то другой крутится, разбираясь с чумой, и ты злишься.

— Кто-то другой сидит на брошенном тобой месте в гэбне, и ты злишься.

— И в итоге, Максим, мы не можем понять: что же тебе дорого, кроме твоей гордости?

— Гордость полезна только в полуэротических рассказах про пытки и расстрелы, а в остальных случаях её следует вытравливать.

— Мы не отказались от тебя, Максим. Мы хотим тебе помочь. Умерить твою гордость.

— Взрастить смирение.

— Мы не держим на тебя личной обиды.

— Ничуть.

— Никакой.

— Наши действия носят исключительно стратегический характер и направлены на твоё же благо.

— Чтобы в будущем мы снова могли дружить.

— Ты же хочешь снова дружить?

Сейчас Максим хотел преимущественно наорать и ударить (в меру сил). Но промолчал. Поморщился, проглотив несказанные слова. Вопросительно протянул руку за сигаретой.

Охрович и Краснокаменный могли сделать ему легче, кивнув.

Но не стали.

Исключительно стратегический характер и никакой личной обиды.

— Я хочу хоть что-то исправить, — закурил Максим. — Я могу хоть что-то исправить. Скажите мне, как. Вы можете?

— Ты можешь, например, помыться.

— Когда ты в последний раз мылся?

— Отоспаться и повторить вопрос на трезвую голову.

— В полном смысле трезвую, без твиревой настойки и прочих вспомогательных средств борьбы с чумой.

— Ты не мастер спринта, не беги за ушедшим автопоездом.

— Извинись перед теми, перед кем виноват.

— Покайся в том, в чём согрешил.

— Очисти разум и умиротвори душу.

— И больше ничего не делай сгоряча.

— С тем, кто и перед кем виноват, я сам разберусь, — клацнул зубами Максим, — но не с тем, что делать. Разве не ясно? Я больше не хочу непредсказуемых последствий.

— Сколько разумности и скромности! — восхитились Охрович и Краснокаменный.

— Ты рассудителен и здрав.

Осторожен, но полон благих намерений.

Это правда, всё так и есть? Ты решил оставить гордыню и побыть немного мальчиком на побегушках, которого никто не упомянет в списках важных действующих лиц?

— Сделать что-нибудь ради пользы, а не славы, громкой ответственности и признания Габриэля Евгеньевича?

— Ты решил подумать о других?

— Я решил перестать закрывать глаза на ответы, — Максим смотрел плите промеж конфорок и видел там свои ответы, они прям отражались в глазах. — У меня было достаточно времени, чтобы подумать о других. И о себе. Вообще — подумать.

— И что ты надумал?

— Расскажи, мы поставим тебе оценку в ведомость.

— Что хватался за слишком многое и потому самое важное пустил на самотёк, — отчеканил сумрачно. — А должно быть наоборот. Я хочу хоть что-нибудь исправить. Для этого — начать с простого и очевидного, — усмехнулся (всё так же сумрачно). — Мне и правда не помешает помыться.

Охрович и Краснокаменный сомневались в целительной силе сидения в комнате. Так НЕ МЕНЯЮТСЯ. Всегда нужны дополнительные воздействия. Охрович и Краснокаменный любят применять дополнительные воздействия. Но если Максим сумел сделать первый шаг до того, как его отвязали от стула, то будущее прекрасно.

Потерявши Габриэля Евгеньевича, он выплакал наружу половину внутреннего мяса. Оставшееся тело не изменилось в объёмах, но стало пустоватым и проседать. От этого Максим двигался не медленней, но осторожней и бессильней.

Такой может толкнуть, а ударить наотмашь — нет.

Такой не может быть Максимом. Максиму надо бить наотмашь, иначе он засохнет в вазочке под зеркалом. Поэтому внутри него в противовес начало формироваться что-то маленькое, тяжёлое и металлическое. Чтобы не терять живую массу.

Максим сделал первый шаг. Внутри у него зазвенело.

Охрович и Краснокаменный допили свой чай. Докурили свои сигареты.

Зазвенело за дверью.

Максим дёрнулся.

— Ты прав, наш грязный друг, это за тобой.

— Мы не единственные, кто не отчаялся на твой счёт.

— Гуанако просил твоей помощи в каких-то сегодняшних делах.

— Серьёзных. Наверняка подразумевающих насилие.

— Так что мы, разумеется, не отдадим тебе твой пистолет, поскольку он объявлен испорченным.

— Это бюрократически опасно.

— Что может быть опаснее бюрократии?

— Один Ройш стоит сотни александров.

— Сейчас самое время возмутиться, что мы отпускаем тебя только по просьбе Гуанако.

— Это неправда. Мы бы вышвырнули тебя в холодный безразличный мир в любом случае.

— Ты спрашивал, что тебе следует делать?

— Выйди навстречу таксисту, сядь в такси и поезжай к Гуанако.

— Он скажет, что тебе делать.

— Он знает, как ты можешь «хоть что-нибудь исправить».

— Он хочет, чтобы ты «хоть что-нибудь исправил».

— Он — разумеется! — готов дать тебе шанс.

— Шанс, понимаешь?

— Шанс поступить правильно.

— Шанс найти себе место.

— Возможно, не последний, но ближайший в обозримом будущем.

— Всё в твоих руках.

Максим кивнул и не пошёл к двери. Должен был пойти и не пошёл. Потом ещё сколько-то не пошёл, а потом пошёл.

Совсем пошёл.

— Максим! — окликнули его Охрович и Краснокаменный. Он держался за ручку двери, поэтому ему пришлось разворачиваться всем корпусом. Медленно.

М-Е-Д-Л-Е-Н-Н-О.

Неожиданно для себя Охрович и Краснокаменный высказались не сразу.

— Максим, купи скопца, — искренне попросили они после короткого молчания.

— В смысле? — очень серьёзно переспросил тот.

Хммм, хммм, в самом деле, что же может означать «купи скопца»?

Это какой-то тайный шифр?

Аббревиация?

Осёл.

Поймёт или не поймёт, ведает только монетка.

Грифон — поймёт (грифоны понятливы). Решка — не поймёт (решки непонятливы).

— Пусть это останется одной из загадок вселенной, — ответил Охрович.

— Встретимся, когда ты её разгадаешь, — ответил Краснокаменный.

Максим щёлкнул дверным замком.

Охрович и Краснокаменный хотели спать и чтобы Максим купил скопца.

Очень хотели, чтобы Максим купил скопца.

Скопцов.

СКОПЦОВ

СКОПЦОВ НА КАФЕДРЕ!

Охрович и Краснокаменный так резво метнулись к тюкам с кафедральным имуществом, что проснулись в полёте.

Кафедральное революционное чучело не было переодето.

Невозможная, невыносимая оплошность. Забегались ночью с шухерами и димами. Купились на усики. Хотели спать. А теперь уже восемь утра нового дня, а на кафедре по-прежнему Скопцов.

Если Скопцов провисит ещё день, это ж сколько будет скопцов!

— Можем ли мы оставить всё как есть и тем повысить шансы Максима? — вопросил Охрович.

— Шансами Максима сегодня заведует Гуанако. И он сам. Негоже пользоваться кафедральным чучелом по таким мелочам.

— И потом, никакой Максим не стоит атаки орды скопцов.

— Кидаем?

Охровичу и Краснокаменному стало не по себе (не по двум себям). Выпадет хэр Ройш — придётся немедленно мчаться на кафедру.

Не все представители Революционного Комитета терпят шуток.

А так хотелось поспать.

Чтобы монетка не простаивала (её тоже негоже расчехлять впустую), они прокинули оружейную принадлежность.

Головам Университетской гэбни до завтрашнего утра запрещено носить оружие. Но есть оружие, а есть исторические артефакты.

Обрез Твирина (сегодня — Охровичу).

Револьвер Золотца (сегодня — Краснокаменному).

Официально хранившиеся на кафедре истории науки и техники все эти годы.

По-прежнему рабочие (кому нужны нерабочие ловушки?).

— Чучело всё равно надо прокинуть. Выпадет хэр Ройш — поедем прямо сейчас, такова судьба.

— Поберегись, кидаю. Решка, решка, решка, грифон.

— Хикеракли! Это к хорошей погоде, веселью и примирению.

— А также к неожиданным поступкам в адрес ближнего своего, чьему-нибудь безумию и бегству из политики. Ваше экспертное мнение относительно необходимости поспешности?

— Сложный вопрос, коллега! Хикеракли — это не хэр Ройш, но и не опальный Гныщевич.

— Он наш с вами политический батюшка, коллега. Насколько мы ценим наследственность?

— Часа на два.

— На полтора, пожалуй.

— Включая дорогу до кафедры? Потому что если включая, то можно уже и не ложиться.

— Не ложиться нельзя, коллега. Мы с вами, позволю себе заметить, выглядим как дохлые дикобразы.

— И эффективность наша примерно такая же, соглашусь.

Охрович и Краснокаменный выкопали из тюков всё необходимое для чучела Хикеракли. И — НАКОНЕЦ-ТО — пали.

Полтора часа, каждая секунда которых будет использована с умом.

Без ума.

Во сне.

Спальное место (с-ПАЛ-ьное) находилось в комнате с балконом, и запах ёлочки снова встревожил ускользающие умы. Сосед-походник безумен. Сосед-походник посреди чумы и политики притащил на балкон (свой, смели надеяться Охрович и Краснокаменный) ёлочку, которая на них теперь пахла.

А с другой стороны, Максим тоже способен удивить.

Максим вполне мог выбраться из верёвок только затем, чтобы тайно пробраться в сортир с еловым освежителем и потом незамеченным вернуться.

И никто бы не догадался.

Скачать: