Вы к нам надолго

человек человеку раб,
человек человеку слеп,
человеку и хлеб, и склеп
занимает всякая срань.
(и ленивая ртуть бедра.
это шрам на нём или срам?)

человеку что ни игра,
то втихую стыдливый блеф
(от отчаянья изотлеть,
не дождавшись восьми утра.)
(обещал позвонить вчера.)

человек человеку волк,
лис, грифон и вообще мудак.
человек человеку враг.
(обещал убираться вон.)

человек человеку боль,
непристойная, будто блядь.
(ну чего ты стоишь, присядь,
я же тут, я же тут, с тобой.)

человек человеку брат.
(нахуй всех, махнём в Бедроград.)

А. Юстров



— В Бедроград? В Бедроград нет, — ответили из окошка с вежливым удивлением, почти даже со смешком: погляди-ка, мол, чего удумал, ишь ему! Пожевав чуть неловкую паузу, прибавили: — А вам туда по осени, помилуйте, зачем? Неужто на отдых? Бросьте вы это дело, поезжайте в Столицу — там и климат получше, и в Ботаническом Саду, говорят, новая экспозиция…

Господин Ю. не стал слушать приветливых излияний кассира, помедлил чуть, а потом — прямо так, на полуслове — пошёл в сторону. Нет, конечно, в Бедроград нет — никогда нет; добрый месяц уж отирает он порожек-подоконник билетной кассы, а всё нет и нет, и, кажется, должен бы уже кассир запомнить его в лицо, а и — он кассира тоже ни за что в толпе не узнал бы.

Перрон шипел и пенился людьми, что апельсинами рассыпались из кулька и теперь катались от стенки вокзала к вагонам и обратно. Кругленькие, деловитые, с баулами и котомками — никакой поезд стольких не вместит, — они плескались просто так, потому что где-то ведь нужно плескаться, и чем вокзал хуже прочих людных мест? Ю., который прекратил движение в сторону, зацепившись за чуть заметную трещинку в асфальтовом покрытии, почувствовал себя неприлично, постыдно статичным, но приложить остатки своей некогда кинетической энергии ему было некуда, и потому он засунул руки поглубже в карманы, пытаясь хоть этой мелочью походить на — суетливых, торопливых, бодреньких.

В карманах было удушающе сухо, и бумага неприятно колола пальцы.

— Вам, извините, в Бедроград?

Обратился к Ю. один из множества цитрусовых человечков — тоже круглый, весь чем-то перемотанный, с брюшком, только ещё и в нелепой, слишком маленькой шапке, которая всё никак не хотела удобно усесться на его макушке.

— Я, извините, тут услышал… В Бедроград, говорите?

В Бедроград — который уже день в Бедроград, но в Бедроград не ходят поезда, а если и ходят, то для особенных, специальных людей, а если и не для специальных, то уж точно — не для Ю., Ю. что-то недоделал, не узнал, не выяснил, не объяснил —

— Мне-то просто самому, понимаете, как-то… Посылку вот передать попросили. Хотите? Я проводнику скажу, по моему билету и сядете. Ну, десять минут там на вокзале — посылку передать нужно, понимаете? — и вы в Бедрограде. Как вам?

— Дорого? — выдавил Ю.

Человечек выкатил на него круглые глаза и раскатился мандариновым смехом.

— Да мне ж самому, понимаете, не надо! Просто попросили… Ну вы посмотрите на меня, как это — я и в Бедроград, смешно же, право слово! Я тогда лучше в Столицу, там в Ботаническом Саду новая экспозиция, говорят. Решайтесь.

Ю. каждый раз приходил на перрон с чемоданом — почти пустым, ибо что ему туда класть? Небольшая картонная коробка, почему-то не круглая, лихо перехваченная бечёвкой, влезла бы без проблем. А потом — несколько часов, один бульварный романчик, пара кассет в наушниках — и Бедроград, Бедроград, наконец-то Бедроград!..

— Без денег неудобно.

— Ах вы упрямец… ладно, вот что: вы ведь посылку доставите, верно? Ну, я же вас попросил, могу поверить вам на слово? Вы похожи на порядочного человека. Так вот: доставите — спросите о деньгах у получателя. Хотя, думается, к тому времени и сами сообразите… а если нет — воля ваша.

Разве ж так бывает, чтобы человек — отстоял очередь, раздобыл билет, вещи собрал, соседа об отъезде предупредил, а потом — бац, и передумал? Посылку кому ни попадя протягивает — да не может ничего важного быть в посылке, которую суёшь первому встречному-поперечному. Значит, ему в Бедроград зачем-то ещё было надо, а теперь, выходит, не надо. Передумал, значит. Разве ж так бывает?

На пористой шкурке человечка суетились капельки пота, щекотали — и он насмерть прихлопнул их щедрой ладонью.

— Леший, что ж это я? Вы ж его не знаете, получателя-то, в лицо. А впрочем, зачем вам лицо? Вот, запомните: у него шарф — в павлинье перо. На Старом вокзале, под часами. Будет ждать до упора, но вы его сильно не мучьте, а, порядочный человек? Согласны?

Картон коробки ткнулся в ладони, уцепился за них — не отвяжешься. Ю. только и успел подхватить чемодан, когда человечек бодро заспешил: по перпендикуляру к вагонам, а потом — по параллели вдоль, к самому хвосту поезда.

Да как же за таким угонишься?

Проводник, улыбчивый и начищенный до каждой пуговки, как бак с кипятком, понял человечка с полуслова — кивнул; проследил за тем, как билет кочует из быстрых рук в медленные, неловкие, не знающие, куда приткнуть коробку; не стал даже спрашивать документов, записал имя Ю. со слов, на полях, беглым росчерком. Человечек выдохнул, тоже кивнул, старомодно зачем-то раскланялся — и был таков, что только шапку не потерял.

Ю. смотрел ему вслед не так долго, как следовало бы.

В поезде было деревянно, как в жилой квартире, только вешалки для ключей и не хватало. Ю., конечно, не справился с чемоданом и с мыслями, застрял на пороге. Сколько дней торчал у билетной кассы, выспрашивал про Бедроград — уже и поверил почти, что не знает, каковы поезда изнутри, что не видел их никогда!

При входе с перрона — коврик, чтобы не пылить в коридоре.

Перехватывая чемодан в другую руку, Ю. подумал, что на въезде в Бедроград, прямо на рельсах, тоже, наверное, должен быть такой — только гораздо больше, ведь и сам Бедроград по размерам несравним с обычным поездом.

 

Дорогой Ю.!

С какой стороны ни въезжай в Бедроград, мой дом будет в равной степени далеко, поскольку расположен он в самом центре — и географическом, и историческом. У этого есть, как ты понимаешь, свои минусы (чего стоит хотя бы тот факт, что весь мой район — сплошная пешеходная зона), но сегодня я хочу поговорить с тобой о плюсах. С тобой — потому что нормальный человек, конечно, меня не поймёт.

Ну что хорошего, скажет нормальный человек, в улицах, которые заканчиваются неожиданными тупиками, да не абы какими, а на крыше произвольного дома? Что хорошего в отсутствии сквозной нумерации? В глухих двориках, куда можно пройти только через чёрный ход какого-нибудь заведения? Это ведь всё страсть как неудобно. Не говоря уж о том, что в домах старого фонда отслаивается штукатурка, перекашиваются двери, деревца растут прямо из рам, а площади пола и потолка одного помещения могут различаться на добрых пару метров. Конечно, городские власти всё это ремонтируют, но осторожно, ибо грань между жильём и памятником тонка, а порушить исторические архитектурные объекты никому не хочется.

Он разумен, этот нормальный человек, не находишь? Думаю, его проблема в том, что у него нет халата. Или есть, но неудобный, жёсткий и некрасивый, в каком можно вылезти из ванны, но соседу уже не откроешь. И поэтому он, несчастный, наверняка проводит утро на своей опрятной кухне идеально кубической формы — и это если ему повезло, большинство обходится и вовсе тривиальным параллелепипедом. Пьёт качественный вкусный чай, читает свежую газету на белой пахучей бумаге, пялится на ровные новостройки за окном.

И ни лешего — ни-ле-ше-го! — не понимает в жизни.

Я же, друг мой, имею иные привилегии. Я сижу на балкончике, куда вместе с табуреткой столик уже не влезает, даже самый миниатюрный, так что письмо это пишется в самом прямом смысле на коленке. Курю. Пью кофе (перилам хватает ширины удержать чашку, хотя это, конечно, с моей стороны жуткий риск и игра с судьбой — когда-нибудь она таки свалится). Думаю о том, что, будь у меня чуть меньше совести (или, если честно, лени), я бы мог ежедневно подбрасывать соседу на его балкон сюрпризы произвольной степени приятности. Видишь ли, если растянуться тут на полу, то (помимо того, что твои ноги будут торчать сквозь решётку ограды, потому что не влезут) до него вполне можно дотянуться рукой. Перепрыгнуть туда — вовсе не проблема. Ежели мне когда-нибудь возжелается опробовать менее традиционные методы наведения добрососедский отношений, я знаю, что делать.

Или, скажем, можно перебраться на соседский балкон и плевать на маковки студентов, что вечно толпятся в пивнушке прямо под моими окнами (и как они её только находят, затерянную во дворах?), а потом залезть обратно — и взятки гладки.

До чего же радостно, Ю., что ты не нормальный человек. Нормальный человек на этом месте презрел бы если не мою мораль, то уж точно — мой вкус.

Впрочем, социализация никому не проходит даром, и вкус я стараюсь блюсти — равно как и солидность, статус, общие приличия. Раз в неделю мою полы, раз же в неделю (но с фазовым сдвигом в два дня, чтобы не догадались) созываю гостей. Позавчера несколько часов выбирал себе новые занавески. Об этом бы и не грех рассказать нормальному человеку, да он, боюсь, одобрит. Или вот, например: обнаружил, что прямо на балконе, на стене возле оконной рамы, выросли какие-то жуткие чёрно-бурые кристаллы. Кошмар. И думать не хочу о том, что это такое — в Бедрограде паразитов нет, а вот поди ж ты… Вроде бы счистил, но сейчас смотрю — кажется, снова лезут.

Неужто и их придётся вносить в повседневный список дел?

Пишу это — а руки уже чешутся отправиться на кухню за перчатками и тряпкой. Так и уходит молодость, друг мой, так и уходит — и то, что некогда вызвало бы интерес, теперь вызывает только моющие средства на свою голову.

Как же мне её, глупой неряшливой молодости, жаль.

 

— Полный?

— Конечно, стандартный… — стук колёс зажевал обрывок фразы, выплюнув клочки с рваными краями: — …будто внимательней обычного.

— Мы всегда внимательны, — без обиды, со смешком. — Сами знаете…

Ю. уже набрал полный стакан кипятку из того самого начищенного бака и теперь делал вид, что студит его у приоткрытой оконной щели. Но окно, несмотря на ноябрьскую хмарь, не было заперто и в отделении — никто из попутчиков не воспротивился, всем хотелось разрезать обманчивый дорожный уют тусклым ножичком свежего воздуха. Нет, делая вид, что студит кипяток, Ю. подслушивал.

Подслушивал — без цели, без смысла. Когда столько дней не можешь купить билет, когда в итоге тебе его подсовывает толстячок с круглыми глазками и теребливыми ручками, сам собой ожидаешь, что что-нибудь пойдёт не так. Садиться на поезд по чужому билету не запрещено, если владелец за тебя поручился; но это же — Бедроград! Ссадят, вытолкают взашей, велят отправляться на проклятую экспозицию в столичном Ботаническом Саду —

«Ах, простите, вы в конце алфавита, мы забыли вас вписать!»

Из купе проводника вышли двое в неизвестной Ю. форме — конечно, с бумагами в руках. Мимоходом улыбнулись, протиснулись в следующий вагон. Не нужно было и играть в шпиона, чтобы различить столбики фамилий; в купе проводник стучал чайной ложечкой о стакан.

И чего тебе дёргаться, чего беспокоить душу? У тебя всё чинно-благородно, ты-то ничего не сделал дурного, тебе бы тихой мышкой проскользнуть. Незачем привлекать внимание, лучше даже ни с кем не разговаривать. Пей, друг мой, свой чай и дочитывай бульварный романчик.

— Прошу прощения, это вы списки пассажиров передали?

Проводник отвлёкся от газеты и ложечки — без раздражения, не спросил даже, какого лешего простой пассажир суёт нос в его рабочие дела. Высокий, с мужественным профилем — такому хорошо и уютно быть «работником месяца» и сниматься для проспектов об успехах своей отрасли. Да и отрасль-то какая правильная, ответственная и полезная; истинно — лицо нового времени!

— Да, стандартная процедура. Всё-таки Бедроград.

— Просто хотел напомнить — на всякий случай, ну мало ли что: я — по чужому билету. Вы меня, кажется, вписали, но вдруг потом забыли?

Мужественный профиль нахмурился — грозно, черно, вот-вот хлынет; досадливо цыкнул зубом и — снова прояснился, моргнул лучиком:

— Леший, а вы ведь и правда — по чужому! А я-то! Эх. Спасибо, что напомнили, чуть было не…

Проводник недоговорил, оборвал самого себя хлопком вагонной двери — устремился, значит, спешно за людьми в незнакомой форме. Ю. некоторое время растерянно стоял у бака с кипятком, а потом зачем-то шагнул прямо в проводницкое купе и утащил ложечку (не из стакана, конечно, — из ящика для пассажирской утвари), хотя чай всю жизнь предпочитал без сахара.

Он не успел выпить и половины стакана, когда поезд заверещал колёсами и остановился — просто так, посреди леса.

 

…Может, когда я писал о том, что состарился и не испытываю более интереса к мелким бытовым радостям, я лукавил? Впрочем, интерес этот как-то больше смахивает на невроз. Кризис личности, скука среднего возраста, нечем занять ни руки, ни мозг, вот они и хватаются за что придётся.

Я ни лешего не смыслю в минералогии, но мне казалось, что всё живое имеет тенденцию расползаться — стремиться в стороны, захватывать территории. Кристаллы на моём балконе, однако же, этому базовому закону бытия не подчиняются. Я замерил: пятно неправильной формы, семнадцать сантиметров по вертикали, тридцать два — по горизонтали (понимаешь теперь, друг мой, почему я говорю о неврозе?). При попытке счистить начинают расти заново на следующий же день. И такие они, знаешь, коричневые, кривые, биологичные — прямо как будто дышат на меня! Я их и кристаллами-то называю только для удобства, нет в них кристаллической математической красоты. Нет, просто пучок какой-то дряни.

Честно сказать, распивать по утрам на балконе кофий я как-то разлюбил.

Экспериментировал зато. Если счистить половину, отрастают заново — ровнёхонько дотуда, докуда дотягивались и в прошлый раз, будто им тут заколдовано. На бензин, ацетон и спирт не реагируют. И понимаешь, Ю., они-то, конечно, на балконе, но как в такую квартиру звать гостей? Получается, весь мой стройный и правильный жизненный уклад того и стоит — грязи возле рамы. Тьфу.

В общем, на этой неделе никто ко мне не приходил, и полы я тоже не мыл — перевёл всё моющее средство (нет, не издеваюсь). С горя и от нехватки простого человеческого общения (всё-таки письма — сплошная фрустрация, друг мой!) решил зайти к соседу. Слово за слово, рюмку за рюмку — рассказал ему всё как на духу. Знаешь, какова была реакция?

«А ты чего паришься-то? У нас на лестнице, двумя пролётами выше, прям на подоконнике такие торчат. Ну, бывает».

Сходил, конечно, проверил. Торчат. На подоконнике. Тоже эдакая блямба неправильной формы — и ладно бы правильной, я бы тогда понял ограничения по размеру, но нет же!

Теперь, видимо, в два раза больше моющих средств переводить.

 

Некоторые пассажиры вышли покурить и проветриться, но с чемоданом Ю. оказался единственным. Никто на него не косился, но он всё равно, конечно, чувствовал себя грязным ворюгой, предателем, непорядочным человеком — да только проводника сыскать не удалось, а двери при остановке распахнулись автоматически —

И потом, что ему оставалось думать?

Что оставалось делать?

— Поломка?

— А что ещё-то? Поломка как есть. Или перекрыли где, и поломка там. Так и так застрянем теперь на четыреста лет, тьфу. И ведь всего ничего оставалось!

Ю. заспешил вдоль состава — от одной кучки недовольных пассажиров к другой, от одного объяснения внештатной остановки к следующему, от чёрных сигарет с запахом кардамона к совсем юным ещё подросткам, явно только выпустившимся из отряда — они громко играли в некую словесную игру (внутри поезда ведь не поорёшь).

Ю. спешил вдоль состава, и путь его от самого хвоста был долог; а ведь мог, мог обойти сзади, мог в любой момент юркнуть в лес, но, конечно, не стал. Если проводник где-то снаружи, то заметит — пусть заметит, Ю. не вор и не беглец, он же просто спешит —

Да-да, всё так, он просто спешит в Бедроград.

Может ведь взрослый, серьёзный человек иметь неотложные дела?

Но проводник его не заметил — или, заметив из окна, решил не останавливать. Поезд закончился, а вслед за ним закончился и тонкий лиственный лес, проступивший по осени костьми и зубьями. Ласковая мшелость хвойной чащи проглотила шаги, замела следы мягкими еловыми лапами, утопила ноги в хвощах, похлопала по спине папоротниками. Не теряя из виду насыпи, Ю. свернул чуть глубже, за деревья.

Минут через двадцать его со свистом обогнал поезд — вовсе и не на четыреста лет оказалась поломка.

Если, конечно, то была она.

Куда, говоришь, спешишь, серьёзный человек?

А вот куда: справа за елями мерещился просвет, деревья брезгливо отворачивались — при виде, конечно, дороги. То шоссе на Бедроград, а по шоссе уж наверняка катаются грузовики, фуры — может, и на такси повезёт. Ю., впрочем, привередничать не стал, затащил кое-как неповоротливый свой чемодан в кабину первого остановившегося грузовика, старательно улыбнулся водителю.

— Я на Бедроград.

— Я тоже, спасибо.

Водитель прищурился, помусолил незаданный какой-то вопрос, но допытываться не стал. Ехали быстро, однозначно, без разговоров и почему-то без музыки — и Ю. был тому молчаливо благодарен. Предложить денег? После человечка на перроне стало слишком как-то понятно, что и на это могут обидеться. Ладно, водитель человек бывалый, у него что оси, что дела на мази — если надо, сам спросит.

И спросил — нескоро, через добрый час, — но другое:

— Так тебе куда?

Убаюканный волнами телеграфных проводов, Ю. замешкался — странноватая у водителя мазь, разве не говорили об этом, когда тот только притормозил перед белой кожей протянутой Ю. руки?

— В Бедроград.

— В смысле? — недоумённо.

Ю. и сам недоумевал — и не понимал, с какой стороны подцепить эту беседу, как монетку прилипшую к полу и отказывающуюся вернуться туда, где ей и подобает быть, — в карман, в свои руки, в рамки вежливости.

— В Бедроград.

— В сам Бедроград, что ли? — Даже не гневался водитель на непутёвого своего собеседника, а недоумевал — искренне, будто заговорил с ним Ю. вдруг на древнеимперском. И ведь вот же какая незадача: не по пути тебе — так ссади где получится, уж не возмущаться же случайному седоку; вон и здания бедроградские уже на горизонте мерещатся; а водитель за дверь выталкивать не спешил, любопытствовал.

— Э, нет, брат, в Бедроград давай уж как-нибудь без меня, — отказал он наконец, тряся головой в ответ на реплику кого-то невидимого и Ю. не услышанного — невидимка, кажется, подтвердил серьёзность его намерений, — нашёл дурака. Мне и в голову не пришло! Ты не серчай, — прибавил он, косясь на Ю. — наверное, бледного, наверное, страшного, — просто такая твоя просьба… ох. Нет-нет, сам давай. Допешкодралишь, не переломишься.

— А вы куда? — спросил зачем-то Ю. — а впрочем, ясно, зачем; чтобы — не дожидаясь ответа: — Как разберётесь со своими делами, поезжайте в Столицу. Серьёзно. Там в Ботаническом Саду новая экспозиция.

Допешкодралить до Бедрограда, впрочем, и в самом деле оказалось несложно — даже с чемоданом.

 

…Ты же помнишь профессора Беспаповского, да? Или нет? Леший, что-то мне нынче даже и не сообразить, кто с кем знаком и так далее. В общем, он теперь тоже в Бедрограде — занимается какой-то научной работой, да и государственными проектами тоже наверняка, хотя об этом мне, конечно, никто не скажет. Шут бы с ними. Минералогия — не совсем прямая его специальность, но я ведь тебе, друг мой, уже писал о том, что кристаллы мои вовсе и не кристаллы, верно? А раз так — значит, обратиться к нему — самое благое дело.

Это, в конце концов, тоже солидно и по-взрослому: столкнувшись с неразрешимой задачкой, не ломать над ней голову самому, а пойти на аудиенцию к эксперту.

Он теперь и сам — солидный и взрослый, кожаные кресла в кабинете, аквариум в полстены. Без рыбок почему-то — передохли они у него, что ли? В общем, созвонились мы — он мне, конечно, рад, сколько лет сколько зим, уже и не чаял… ну, ты представляешь сантименты. Ладно, грех плакаться, это ж я к нему просителем. Как пришёл — он разогнал студентов, накулинарил мне какого-то хитрого чаю (стыдно признаться, но тебе, Ю., можно: отменная гадость, и на цвет, и на вкус — биологические жидкости, а не напиток; я вроде бы нового опыта не чураюсь, но солёный чай — это слишком!). Ну, садимся за стол (лакированный, конечно, и с большим вкусом подобранный). Он меня — про нынешнюю жизнь (даже про тебя не постеснялся спросить, кстати) — а я ему: так и так, мол, у меня какая-то дрянь завелась на балконе.

Беспаповский, конечно, обиделся. Он-то не чаял, столько лет столько зим, а я к нему с дрянью. Как мне в Старом-то городе живётся, приучился уже по солнцу ориентироваться, а не по названиям улиц? Дрянь, говорю, ацетоном не отмывается, и спиртом тоже. Вроде бы ничего не делает, никуда не лезет, даже наоборот — существует строго в виде пятна площадью семнадцать на тридцать два сантиметра. А я переживаю, не живётся мне. Гостей не позвать. Что же это такое, профессор?

То-то оно и видно, говорит мне разочарованно, что гостей не позвать. Совсем приличия позабыл. Спирт, значит, не берёт? А Aqua Regis пробовал, имперскую воду-то? Она всё берёт. Налить тебе, болезному? Тогда-то расскажешь, как у тебя с соседями, чем на жизнь нынче зарабатываешь?

И тут, Ю., я понял, что схожу с ума — тебе, эксперту в безумии, признаваться даже и не страшно, с тобой можно нарушить главное табу современного общества и побыть без прикрытия пафосным. Ровнёхонько до этого момента я был уверен, что пришёл к Беспаповскому именно за этим — за имперской водой, за методом выведения кристаллической дряни с одного конкретного балкона. Но как он мне своей аквы регис налил, так я и догадался, что нужно-то мне другое.

А что, собственно, это такое? — спрашиваю. То есть за воду, конечно, спасибо, весьма признателен и премного благодарен, но куда как более волнующим представляется мне ответ на вопрос, почему проклятые кристаллы отказываются разрастись в ширину ну хотя бы на тридцать три сантиметра. И почему во всём доме они только у меня на балконе да на лестничной клетке двумя пролётами выше? И нормально ли это? Ты же профессор, учёный — объясни мне, дураку, к какому царству живых организмов полагается относить чёрно-бурые кристаллы. Я не вывести их хочу, а понять.

Беспаповский отвечает: а может, и не Aqua Regis. Может, просто соляной кислотой. Налить тебе, дотошному?

Друг мой, у меня нет ровным счётом никаких причин полагать, что его неразговорчивость связана с чем-нибудь тёмным или неприятным. Да и нелюбопытность можно списать на возраст, на статус, на кожаные кресла; вряд ли у Беспаповского есть время ковыряться в чужих балконах. Явился к полузнакомому как к другу детства, насел с какими-то расспросами — вот и получай.

Но рыбки, рыбки-то где?

Ю., скажи, если меня так волнует аквариум без рыбок, значит ли это, что я уже рехнулся?

 

Тёпло-жёлтая справочная будка отыскалась быстро — сама выскочила из-за серой россыпи невысоких домов, приветливо улыбнулась. Почему все ему улыбаются — может, у него что-то не так с одеждой, ширинка расстёгнута или пальто не на ту пуговицу? Столько улыбок — это приятно, но ненормально, будто Ю. и правда умалишённый, не ведающий, что творит, будто улыбками спешно и кое-как прикрывают жалость к больному.

Подойдя к окошку — снова окошку, мир состоит из окошек — Ю. закашлялся: не стоило всё-таки ехать у раскрытого окна, а потом ещё — пешком по лесу, водитель курил, в Бедрограде сырой воздух, хватает цепко и сразу за все жилки, за глотку, остаётся только судорожно сглатывать —

— Добрый день. Скажите, пожалуйста, как добраться, — удержал кашель, — до следующего адреса: улица Людская, дом пять.

Человек в справочной будке — на лицо невольно падает тень, размывая силуэт, превращая его в часть строения, в архитектурный элемент, почти в механизм. Человек в справочной будке — сама вежливость, рука протягивает путеводитель. Человек в справочной будке — смотрит с изумлением, как и все, как всегда.

Ю. отстранённо подумал, что, будь он героем рассказа, у того имелся бы неожиданный финал. Например, он, Ю., оказался бы не человеком, а ходячим медведем, что и объяснило бы всеобщее удивление самыми простыми его вопросами. Но, впрочем, не то, как он умудряется говорить; ладно, тогда человеком с неким броским внешним уродством… альбиносом? Одноглазым? С заячьей губой, с волчьим нёбом?

Какое, к лешему, волчье нёбо, его не видно со стороны.

— Простите, это не совсем моё дело, но… вы уверены, что вам перед визитом по названному адресу больше никуда не нужно?

Человек в справочной будке — знает всё, что происходит в Бедрограде, как ему иначе выполнять свою работу? В Бедрограде же теперь и Ю., и не должно самому удивляться, в мире и так хватает удивления —

— А ведь вы правы, — замялся, припоминая, — Старый вокзал?

Человек в справочной будке выдохнул с заметным облегчением, и — эмоциональный архитектурный элемент! — затараторил:

— Вы сейчас находитесь на Бывшей Конной дороге, по ней как раз до Старого вокзала ходит автопоезд — сперва прямо, а потом, в Старом городе, заворачивает кругом по Большому Скопническому. Правда, ближайшая остановка автопоезда отсюда в получасе ходьбы, а кроме того, в Старом городе он объезжает весь Университетский район не с нужной вам стороны, получится долговато. Можете вместо автопоезда прямо отсюда взять такси до бывших метелинских мануфактур, они как раз на границе Старого города. Дальше там пешеходная зона, но напрямик до вокзала доберётесь минут за пять, — смерил из будки Ю. внимательным взором, — с чемоданом — за восемь. Как идти от мануфактур — можете спросить, но в целом — ориентируйтесь на Бедроградскую радиовышку, она должна быть строго перед вами, её видно.

И снова — не выдержал напора, пошёл в сторону на середине фразы. Невежливо. Невежливо было бы и не явиться на вокзал к незнакомцу, у которого шарф «в павлинье перо». Ю. успел уже забыть о посылке, что лежала у него в чемодане, доставка которой и была, видимо, платой за счастливый билет. Улица Людская, дом пять — он знает, куда ему идти, и какого же лешего заворачивать на вокзал, какого же лешего он вообще соскочил с поезда? Ведь опоздал, конечно, никто не станет ждать его часами под часами — пока он там по Бывшей Конной дороге доползёт, пока разберётся, что ему — такси или автопоезд —

Такси попалось быстрее, но автопоезд обещал быть надёжнее, и Ю. доплёлся до остановки, не пытаясь даже скрыть от себя, что надеется: лишние полчаса — и некто с шарфом в павлинье перо устанет его ждать.

Не в жадности, конечно, дело — обещал ведь ещё и про деньги узнать! — просто не было больше сил смотреть на улыбки, на удивление, на вежливость, на людей.

А бедроградский воздух жёг, першил в горле, ссыпался в него песком — и в то же время булькал водой, так что его хотелось хлебать, зачёрпывая ладонями — или, вернее, не хотелось, но сама идея дыхания становилась абсурдной. Даже в автопоезде, даже забившись в угол, как можно дальше от приоткрытых окон, Ю. чувствовал, как Бедроград медленно водит по его глотке ножовкой.

Повремени с казнью, Бедроград, умоляю — повремени хоть чуток, мне не так и много надо, я спешу —

Город дефилировал за стёклами, как заштатная модель на подиуме, почему-то красуясь невысокими светлыми домами, аккуратными, вежливо-улыбчивыми и пустыми, неправильного такого цвета — с прозеленью в выверенной персиковой краске, будто его сейчас стошнит. Показ свежайшей утопленнической моды, руки, ноги и кварталы двигаются неловко, рывками, зато посмотрите, как на них сидит костюм! Нет сил пялиться издалека, хочется сорваться, сделать искусственное дыхание, припасть губами к мертвеющему кирпичу —

Когда другой уже автопоезд въехал в Старый город, стало здоровее — и от того ещё более неловко: живой, нарядный, перекрученный сорок раз через самого себя, упирающийся лесенками в стены, а стенами — в заборы, Бедроград посмотрел Ю. в глаза и тихо, без предупреждений и позы рухнул в обморок, глухо стукнув о брусчатку.

И вроде бы по улочкам ходили люди, вроде бы смеялись студенты в красивых чёрных мундирах, но Ю. отчётливо — отчётливей не бывает! — видел, что это — не мираж даже, а попросту — предсмертная судорога.

 

Бедроградская радиовышка. Малый зал Новой Бедроградской филармонии. Здание: Революционный проспект, дом 7 (кажется, склад или некое предприятие). Вроде бы — одно из строений бывших метелинских мануфактур, но точных данных нет.

Сосед передал, что меня искали по работе — а я ведь, друг мой, два дня и правда её прогуливал. Нагло, без объяснений, как в старые добрые времена. На третий, конечно, исправился и вернулся — и умные взрослые, конечно, не стали даже гонять меня по врачам, поверили на слово, что горло болело. Весело, как на первом курсе!

И страшно, как в отряде.

Я познакомился кое с какими людьми — даже удивительно, как просто их оказалось отыскать в городе со столь невысокой плотностью населения. Впрочем, их довольно много — и потому они, конечно, никак не могут прийти к согласию по поводу хоть тех же метелинских мануфактур: так есть там кристаллы, или всё-таки нет? Где они появились раньше — на Революционном или в филармонии? Правда ли, что они есть в одном из служебных помещений приёмной городских властей?

Кое в чём, впрочем, все мои новые знакомые сходятся. Кристаллы появляются в произвольных точках города, небольшими друзами — разного размера, но никогда не больше полуметра в диаметре. Их действительно не уничтожить бытовыми средствами, они растут заново — в той же точке; но, само собой, провести внятных экспериментов (в духе хотя бы воздействия огнём) не удалось — всё-таки в публичных местах произрастают. По этому поводу некоторые полагают, что кристаллы разумны и осознанно защищаются именно таким образом, но, по-моему, эта теория не выдерживает критики (мой балкон тому контрпример).

Все сходятся и ещё в одном: мой случай — первый, когда кристаллы появились в жилом доме.

И, конечно, это вовсе не кристаллы; впрочем, никто почему-то не отвечает на вопрос «а что тогда?». Думается, я наглядно наблюдаю привычную трагедию любого научного сообщества: каждый горазд сочинять и пропагандировать собственную терминологию, в которой без специального образования или нужного градуса безумия леший ногу сломит. Все предлагают посмотреть самостоятельно и решить, что это — костяные наросты или древесина.

Хм.

На вид напоминает, пожалуй, хитин, только щербатый и без блеска. Чёрно-бурые овалы с заострённой кромкой, все в концентрических линиях, как в годовых кольцах.

Как ты, друг мой, можешь и сам сообразить, узнав про балкон, новые мои знакомые что только не носили меня на руках. А можно ли в квартиру принести небольшую газовую горелку? Мне же снова что-то не определиться, юн я или уже вырос — мысль о том, что кто-то станет разводить в моей квартире уютные костерки, вызывает ужас и более ничего. И даже на лестничной клетке, и даже не совсем моей. Нет уж, эксперименты я лучше как-нибудь без них.

Знакомцы обиделись, но в определённом смысле они уважают желание совершить открытие, которое перевернёт мир, самостоятельно.

Всё-таки отборные психи.

Единственные, однако же, кого волнуют кристаллы, не чета Беспаповскому! Каюсь, Ю., я давеча думал даже о том, что не все их видят. Может, у меня и моих знакомцев какой-то генетический дефект? Или, наоборот, не у нас, а у всех остальных?

Ну и чушь я пишу. Тоже, кажется, становлюсь отборным психом.

Если бы я был поэтом, то отметил бы, наверное, что эти друзы в произвольных точках города — будто язвы на заболевшем теле. Или, вернее, прыщи (поэты могут употреблять слово «прыщи»? неаппетитно). А это, пожалуй, означает, что они — проявление некой иной, глубинной проблемы.

Вот только какой?

Быстро же я, друг мой, докатился до теорий заговора.

 

Кажется, все жители Бедрограда носили шарфы, и многие — весьма броские; заходя в зал ожидания, Ю. вынужден был признать: он глупо, по-детски мандражирует. Что за лихорадка, что за метания над картонной коробкой, право слово! Час назад он надеялся, что его никто не ждёт, а тут вдруг — понял, что не знает, что делать, если под часами не отыщется получателя посылки.

Улица Людская, дом пять.

Но не выходить же одному обратно в этот нездоровый, обморочный город?

Ю. снова закашлялся, и люди под часами невольно обернулись — и простые незнакомцы, и тот, главный, в павлиньем шарфе. Многие вцепились в Ю. глазами крепко-накрепко — и чего они ищут, и где их стыд, и что такого в простом дорожном кашле?

Человек в павлиньем шарфе был молод, строен, изящен и хорош собой — не лизоблюд и не сердцеед, а тот, в плаще удачного фасона, что случайно указывает тебе дорогу, и ты сразу готов пригласить его в свою жизнь насовсем, да только он шутливо кланяется и убегает. На голове его была шляпа с чуть дурацким, но не уродливым пером, на руке — тонкие серебряные часы, на обращённом в сторону от Ю. лице — увлечённость рассказа из жизни, произошедшего лично с ним, ну то есть с его другом, достаточно дальним, можно сказать, приятелем, но он ручается за достоверность. Павлиний мальчик дымил сигаретой прямо в знак «Пожалуйста, не курите в зале ожидания», где — иронически, как и подобает, но самой администрацией, а не неизвестными доброхотами — ниже было приписано: «А если вам очень надо, хотя бы кидайте окурки в урну».

Павлиний мальчик за всё то время, что Ю. молча на него пялился, ни разу не поднёс мундштук к губам.

Ю. смотрел и чувствовал себя дряхлым, проеденным жуками, гнилостно разваливающимся на куски и в то же время бледным, как личинка. Пусть и говорящий, но всё равно — ходячий медведь-альбинос с бельмами на глазах, с заячьей губой, волчьим нёбом и пористым, губочным сердцем.

Он не помнит уже, каково это: жить.

— Если не ошибаюсь, это предназначается вам, — сам и не заметил, как подошёл, улыбнулся — вежливо! — привлёк ещё раз внимание мальчика заискивающим взглядом. Сам не заметил — вот и хорошо; до чего было бы тошно, если бы вдруг обратил внимание на собственные светские интонации!

— Мне? — Мальчик некоторое время недоумённо хмурился на коробку, но потом сообразил-таки, посветлел лицом, мельком глянул на часы — почему-то на вокзальные, не на наручные. — Потерпите полминутки? Я сейчас.

И, не дожидаясь ответа, лёгкими шагами умчался в другой конец зала.

Ю. подавил раздражение — теперь он снова надумал спешить. Тебя ждали — и ты подождёшь, у тебя ведь есть совесть? И нет ничего эдакого в том, что окружающие на тебя пялятся и исподтишка перешёптываются — конечно, ты выглядишь глупо с этой нелепой коробкой, один теперь под часами. Да может, этот, в павлиньем шарфе, насовсем убежал. Может, это шутка — смешно ведь, смеются ведь? — или, может, ему всё-таки нужен был тот, апельсиновый с перрона.

Мальчик, впрочем, скоро вернулся — не через полминутки, но извлечь из чемодана свой бульварный романчик Ю. не успел. Кажется, просто выбрасывал окурок — и, кажется, заговорился с кем-то по пути.

Со всеми бывает.

— Ну что, идём? — приветливо и лишь чуть нетерпеливо пригласил он в ответ на вновь протянутую коробку. — Тут недалеко совсем, за угол, мгновенно обернёмся.

И снова — не дожидаясь ответа, направился к выходу.

Ю. ничего не оставалось, как двинуться следом — чувствуя, что ноги почему-то принимаются семенить, и это было так отвратительно, так унизительно, что, пытаясь с ними совладать, он невольно промолчал всю дорогу до самых дверей, даже когда мальчик чуть извиняющимся жестом остановил его и снова отвлёкся на кажущегося случайным прохожего.

— Молодой человек, мне кажется, вы неправильно поняли…

— В Старом городе заблудиться — пустяк, я сам всё время теряюсь, так что вы запоминайте дорогу, ладно? Я вас, конечно, отведу, если нужно, но, как было сказано выше, проводник из меня так себе. Так что это, четыре глаза лучше одного. То есть двух. Хотя одного тоже лучше.

Щебетал, щебетал — без фанфаронства, не упиваясь звуками собственного голоса, а потому просто, что щебеталось — безмозглая певчая птичка. И Ю. почувствовал, как начинает горбиться, и понял: каждая минута с этим человеком отбирает у него полгода жизни, надо скорее вырваться, спастись, объяснить, впихнуть ему уже эту проклятую посылку, нет ведь никаких сил —

— Послушайте, я не тот, я не по своему билету…

— Ай, пустые формальности, — отмахнулся мальчик. — Коробку ведь вы привезли?

— Я, — по-отрядски пристыженно ответил Ю. (только детей принуждают отвечать на риторические вопросы, да что же это такое, за что его так?).

— Ну и вот. Да тут, повторяю, недалеко, мы полдороги уже прошли. А у вас когда назначены процедуры? Впрочем, — чуть смущённо добавил мальчик, как обычно не дожидаясь ответа, — какое моё дело? Никакое и не моё. Просто я заметил, что вы, кажется, приехали не на поезде — по бюрократической линии у вас всё в порядке?

Процедуры? Что ж, выходит, Ю. и правда считают умалишённым — если только это не издёвка, если всё это не издёвка. А впрочем, что ему за дело? Пусть себе хихикают в кулачки, крысятся и косятся, у него есть адрес, он почти уже со всем разобрался, полдороги уже и прошли, а то и больше, почти уже на месте.

— И как вам Бедроград?

Думал, будет… как-то. Думал, как войду за черту, что-то изменится, ударит по голове, перекрасится радужным цветом — не зря ведь столько препятствий на пути, — а на деле только в горле запершило. Думал, Бедроград особенный — он и есть особенный, заморский фрукт с нежным нутром невысоких кварталов, с кривой, затейливой косточкой Старого города посерёдке; да только никому такой особенности не пожелаешь, он ведь уже разлагается, ему ведь минуты остались, здесь же не живут, бегите, бегите —

Он никогда бы никому не признался, но — добирался до вокзала не прямо, а с пересадкой. Все знают бедроградский Порт — живой улей, кипучий, закрытый от посторонних, магический. В путеводителе Ю. рассмотрел, что перед самым въездом автопоезда в Старый город до Порта — рукой подать. Соскочил зачем-то, громоздкий чемодан за собой волоча, добрался — просто посмотреть, послушать, не было больше сил пялиться на конвульсии, хотелось шума, и смеха, и брани —

А была — глухая стена, серая и пустая.

И — ничего. Ни отзвука, ни запаха, ни шума моря. Тишина. За стеной Порта не могло быть живого: пали люди, потонули корабли, заиндевела вода.

А то и не было её никогда, ибо для того, чтобы могло разлиться море, нужен и воздух.

Ю. вдруг сообразил, что его спутник — почему-то — молчит, внимательно смотрит, ждёт ответа.

К невниманию быстро привыкаешь, его быстро начинаешь любить — разве бумага в карманах тому не доказательство?

— Душно.

Мальчик с павлиньим шарфом неловко рассмеялся.

— Ну ещё бы! А мы, тем временем, пришли. Подождёте меня пару минут, ладно? — и взлетел по ступеням, юркнул в дверь, почти сразу — мелькнул на галерее и скрылся за дверью следующей, на втором этаже.

О причудливый Старый город.

Ю., конечно, ждать не собирался — потому, конечно, что был уверен: просто помогает нести посылку, сейчас мальчик её заберёт и отдаст куда полагается.

Вот только картонная коробка всё ещё была у Ю. в руках.

 

Я посмотрел самостоятельно.

Ю., ты же знаешь, что я не трус, знаешь, да? Я же их — кристаллы проклятые — который день счищаю, счищаю и выкидываю просто в мусоропровод. А тут один оставил. У меня часы есть — ты их не видел, я уже в Бедрограде купил, тяжёлые, бронзовые, их вроде бы на камине полагается держать, но я просто на столе, у меня камина нет. Вот их ножкой — в самый раз съездить прям посерёдке!

Тут надо бы оборвать письмо и предложить тебе посмотреть самостоятельно, но…

Но понимаешь, Ю., оно живое. Живое! Я не знаю, я не рассматривал, меня сейчас стошнит, там какая-то слизь, мозги, чёрное, я чуть не поскользнулся.

Живое не значит разумное. Ничего не значит. Многие субстанции могут быть примерно такими, там даже не было крови, просто какое-то дряблое мясо. Чувствую себя убийцей. Меня сейчас стошнит.

Пойду к соседу за водкой, у себя весь спирт перевёл.

Что за комедия.

 

— Ну вот и всё. Куда дальше? Я б поел, — выпорхнул мальчик со ступеней, без стеснения приобнял Ю. за плечо — дряхлое, гнилое, глухое, как стена Порта. — Если, конечно, вам не прямо сейчас на процедуры.

— Какие процедуры? — осмелились-таки выговорить губы Ю. — да тут же и обмерли: мальчик захлопал глазами в жутком, искреннем испуге.

— То есть вы ещё не записаны? Совсем-совсем? И вам не страшно? Знаете же, что может быть…

Ю. отвёл глаза — с каждым вдохом горло заколачивало ватой, резало стальной нитью. Да и не знал он, записан ли. Не знал, что может быть. Объясни мне, глупому, старому, объясни сам, певчая птичка, не принуждай говорить — я и так не шибко мастер, а ещё — и не смейся — прохватило в дороге, мне бы чаю с малиной да тёплый свитер —

Ткнул мальчику в руки коробку — теперь уже однозначно, бескомпромиссно. Пусть катится к лешему — или вернее: дай мне укатиться к лешему, не мучай.

— Вы чего? Хоть бы открыли… — чуть обиженно. — Или вам помочь?

Не помогай мне, не надо, я и сам могу — пусть долго, пусть неловкими пальцами, но сам, сам.

В коробке: серые замшевые перчатки и широкий белый шарф с серой же каймой.

— Ну? — подогнал мальчик. — Это ж вам, надевайте.

Мне бы чаю с малиной да тёплый свитер, но и за шарф спасибо, подойдёт, мягкий такой — а серый цвет я люблю, спасибо ещё раз.

— Видите, как хорошо, — улыбнулся, зеркально сам поправил павлиний свой шарф, — а теперь идёмте, идёмте. Я знаю одно прекрасное заведение, вам понравится. Тут рядом, в Университетском районе, много забегаловок для студентов — иногда шумно, да, но зато они интересные, каждая со своим лицом. Ну чего вы стоите столбом? Идёмте, идёмте, не переживайте вы так, со всем разберёмся…

— Деньги, — хрипло проговорил Ю., — за билет. Я по чужому билету. Обещал, что с вами расплачусь.

Мальчик не то разозлился, не то рассмеялся — Ю. не смог разобрать; схватил его собственной перчаткой (охристой, почти оранжевой, жизнерадостный цвет, приветливый, вежливый, улыбается) за рукав:

— До чего же вы странный! Ну ладно, если вы так настаиваете, можете за меня заплатить. Только учтите, я полсуток не ел, так что вам это ещё влетит в грифончика.

 

Даже и не знаю теперь, друг мой, посылать ли тебе прошлое письмо — смотрю на него, и кажется оно мне невероятно смешным. Впрочем, пошлю — кому, как не тебе, поверять самые постыдные тайны, в том числе и про нервные срывы? Ты уж его не суди строго — я, видать, просто сдурел со скуки, вот и напридумывал себе всякого.

В общем, дело было так.

Прибегаю я к соседу — весь раздёрганный, тонконервый, руки трясутся — а он суп варит. Водочку — пожалуйста! Но вообще-то давай целиком за стол, раз такое дело. Выкладывай, выкладывай, что у тебя там, вижу, что накрыло хорошо — и ешь, ешь себе, на психозе без обеда далеко не уедешь.

Ну я ему и выложил всё — про разумные кристаллы, про слизь и мясо, про теории заговора… добрых минут пять непонятно зачем описывал, как купил те бронзовые часы. Одной рукой ем, второй пью, третьей душу изливаю.

Сосед у меня — как ты мог по кратким моим упоминаниям заметить — флегматик, но небезыскусный. Дождался, пока моя бессвязная история достигнет подобающего крещендо, смотрит на меня эдак хитро и говорит: а что это, друг любезный, ты, по-твоему, ешь?

А я сижу и думаю: ну вот, сейчас-то я и хлопнусь в обморок.

Мидии это, отвечает, обычные мидии. Не кость и не древесина. Пока ты бегал по профессуре и каким-то сомнительным типам — они тебя хоть не обобрали? — я себе целую кастрюлю наковырял! В несколько заходов, с лестничной клетки, ага. Ты не трясись, ты суй ложку в рот и думай: вкусно? То-то и оно. А у тебя вообще на собственном балконе, радуйся.

И знаешь, Ю., сунул я ложку в рот и думаю: вкусно! Нет, странно, конечно — мидии на балконе! — но не страшно, просто странно. И вообще, это же Бедроград, портовый город, тут море в двух шагах. Не так уж, в сущности, и странно. Интересно, конечно, почему такое сочетание — Бедроградская радиовышка, филармония, какой-то склад и мой балкон, но это ведь дело десятое, верно?

Иногда никакой глубинной проблемы нет, думается мне, есть только неумение принимать перемены по-взрослому.

В несколько, говорит, заходов. Значит, если сегодня начну, через неделю точно смогу позвать гостей на потрясающий суп из мидий. Думаю, сосед не откажется поделиться рецептом — или ещё лучше: позову и его! Точно. И Беспаповского тоже, нечего ему впустую дуться.

Мой дом расположен в самом центре Бедрограда — и историческом, и географическом — так что всем будет просто добраться. Всем-всем — даже неожиданным гостям из других городов.

 

Блюд из мидий в меню была уйма — и все по смешным, карикатурным просто-таки ценам. Ю. почувствовал чужую фантомную тошноту, но всё равно остановился именно на них — разум зациклился на знакомом слове, отказываясь переползать на соседние строчки, отказываясь складывать прочие буквы, наполнять их смыслом. Спутник сперва посмотрел на него недоумённо и почти принялся отговаривать, но потом сообразил — человек первый день в городе, конечно, ему интересно!

— У нас тут, — разливался соловьём певчий мальчик, — мидии нынче не в цене, их уж и не ест никто. Всё потому что — верьте-верьте! — в какой-то момент они начали расти прямо на стенах. Серьёзно вам говорю! Сперва понемногу, кое-кто даже перепугался, но потом вылезли повсюду. Вы же понимаете — Бедроград, такой климат… мы ими быстро объелись. И, кстати, некоторые недобросовестные повара их где только не набирают — может, мы сейчас сидим за столиком, а прямо под ним — продуктовый запас! Я понимаю, что вам любопытно, но вы всё-таки подумайте хорошенько — уверены? Мало ли откуда могут надрать…

Ю. чувствовал чужой, фантомный жар — горло горело пыточным ошейником, по спине струился омерзительный, липкий пот, лоб покрылся испариной — и пар валил от него, как от свежесваренной мидии, застилая зрение. Он не нашёл в забегаловке вешалки и скинул пальто, перчатки, шарф, галстук — прямо на диванчик рядом с собой, но легче не стало. В лёгких булькал бедроградский климат, и лёгкие не справлялись, истерически сжимались в конвульсиях, всё равно не справлялись —

— Вы же к нам надолго, да? Наедитесь ещё, тошнить станет… Но нет, нет, я понимаю. Все новенькие сперва набрасываются. Ну — воля ваша, а я предпочту что-нибудь попроще.

К ним подошёл официант — высоченный, крупный, со смешным маленьким хвостиком. В ливрее, белейших перчатках, газовом шейном платке, но при этом почему-то в шортах — хотя почему «почему-то», может, так и надо? Может, вообще всё именно так, как и надо, и пора уже привыкать, осваиваться, примиряться, не шарахаться почём зря. Не слыша себя, Ю. пробормотал что-то про мидии. Официант окатил его ледяным взглядом, полным не то презрения, не то отвращения, не то померещилось просто.

— Пюре по-индокитайски, зелёный чай — если можно, поменьше соли — и варёные мидии для моего спутника. И мидии, пожалуйста, не со стен сортира. Знаю я, как вы работаете — не в обиду будь сказано, особенно с учётом вашей мускулатуры. Он тут новенький.

— Уж я вижу, — рокотнул официант и удалился.

За соседним столиком экспрессивно ворковали  — студенты? — совсем ещё дети, детский восторг в глазах и детская же отчаянность, будто завтра — умирать, и воркование дошло уже до трепетных поцелуев в щёчку, в ушко, в густые русые волосы, в скулу. Один нежно залез под шарф, погладил шею, попытался стащить ткань —

«Ты что, сдурел? Прямо здесь?»

Эти перчатки, шарфы, шарфики, шейные платки, повязки, поднятые воротники — как язвы на заболевшем теле. Прыщи? Нет, не прыщи, именно язвы, Ю. точно знал, что язвы. А это, пожалуй, означает, что они — проявление некой иной, глубинной проблемы.

— Мне нужно освежиться, — пробормотал он, понимая, что вместо слов из горла поднимается только гнойное бульканье — Бедроград, такой климат, этим воздухом невозможно дышать, в этом городе невозможно жить, у них мидии на стенах домов, им плевать, выгодный экспорт, мне нужно освежиться помогите пожалуйста улица Людская дом пять меня ждут мне обязательно нужно доехать пожалуйста пожалуйста

 

…Иногда никакой глубинной проблемы нет, есть только неумение принимать перемены по-взрослому.

 

В приёмной было светло и тихо — но не по-врачебному, иначе — как в библиотеке или, может, в интеллигентном кафе, куда приходят за кофейником и беседой вполголоса. На кушетке у стены Ю. чувствовал себя посетителем, хотя на самом деле пришли к нему — сперва мальчик в павлиньем шарфе («Я же спрашивал вас: знаете ли, что будет? Думал, вы в курсе… простите меня, пожалуйста. У меня просто там, в заведении, друг работает, хотелось заскочить — эх, да чего я. Простите ещё раз. Ну хоть обошлось») — сперва мальчик в павлиньем шарфе, а потом он.

Он был ниже, чем помнилось, и полнее, а на макушке уже начала прорисовываться лысина. Впрочем, недостатки фигуры скрадывало пальто, а тайный второй подбородок прятался в импозантном шарфе изысканно-голубого цвета. За стёклами щегольских, наверняка без диоптрий очков глаза казались такими, как раньше, — мелкоискристыми, будто заполненными бисером.

— Ну ты даёшь, — усмехнулся он, смешно всплёскивая руками, — с поезда спрыгнул! Хорошо, в списки тебя внесли, друг мой, и запись на процедуры имелась. Полагаю, с учётом экстренности ситуации взяли бы без очереди и так, но всё-таки хорошо. Нда… даёшь ты.

Мне кажется, Бедроград тебя убил, хотел ответить Ю. Мне кажется, ты — больше не ты. Я пытался успеть, правда пытался. Но зачем, зачем ты ел эти мидии?

— Как самочувствие, нормально? Дышишь как? Провожатого своего перепугал… хороший, между прочим, мальчик — со своими закидонами, но хороший. Мы мельком знакомы, он из этих — ну, я писал.

Зачем ты ел эти проклятые мидии?

Ю. хотел говорить, но молчал — и не потому вовсе, что слова застревали в горле горьким комком — вовсе нет, он же взрослый человек! — просто воздух отказывался циркулировать как надо, пробегал мимо голосовых связок, цеплялся за незаметные трещинки в асфальтовом покрытии.

— Ничего, говорить ты научишься — всем сперва нелегко. Я сам неделю мычал, а теперь — смотри, как бодренько! Кстати, подозреваю, что писать тебе начал отчасти и поэтому — нет-нет, не подумай, в любом бы случае начал, но всё-таки… Когда не можешь говорить, невольно пробуждается страсть к эпистолярному жанру. Так вот: скоро всё будет по-прежнему. Ты ведь к нам надолго, да? Можешь пока у меня пожить, а потом чего-нибудь сообразим. Сам подумай — ну куда тебе теперь?

Бедроград — особый город, портовый город, тут такой климат — влажный, морской, солёный, аж мидии растут по стенам; потому тут так медленно, обморочно и глухо, как на дне, где ничто уже не колышется. Потому сюда так трудно приехать, и уж тем паче — потому отсюда не уезжают. Ты ведь уехал бы, уехал бы ко мне, если б мог, правда?

Тут такой климат — влажный, морской; тут такой воздух — тяжёлый и пенистый по краям; тут нельзя просто так дышать — для того и люди в неизвестной форме, и запись на процедуры, и библиотечная тишина приёмной.

— Ну чего ты психуешь?.. А что делать-то? Это же Бедроград, он ещё со времён Росской Конфедерации закрытый, тут жизнь по-своему идёт, приходится приспосабливаться… Простая медицинская операция, не сложнее трахеотомии, современная наука ушла куда дальше, спроси хоть того же Беспаповского, я вас познакомлю, вы ведь незнакомы?.. Нечего бледнеть, ничего с тобой не случится. Смертность нулевая, все переносят на ура. Да все жители Всероссийского Соседства жизнь обретают в печах, друг мой, да, а тут — всего лишь пара небольших надрезов. Не бледней ты так, ну право слово, это же не я — я тебя вообще не звал, ты сам решил приехать, и это замечательно, я рад, но не надо пытаться переложить ответственность, не надо вести себя так, будто не знал, не устраивай мне, пожалуйста, сцен, я тебя как нормального человека прошу —

Ю. не смог бы увидеть даже в зеркале (белейший шарф с серой каймой), не мог ощупать (замшевые перчатки), но чувствовал, чувствовал — шесть тончайших нитей леской по горлу, с пузырьками крови по краям, уже глотающих воздух, рыбьих, тошнотворных, бедроградских; шесть нитей, стыдливо прикрытых шарфами у всех жителей города; шесть нитей — табуированных, интимных, жадных, жадных, жадных — до его голоса, до его воздуха, до него самого —

Ю. напряг в себе всё, что оставалось в нём человеческого, всё, что помнило ещё о жизни над поверхностью воды, и с отчаянием направил из лёгких вверх, вверх, пожалуйста, — но оно запуталось в нитях, замешкалось, измазалось в крови — и из-под шарфа донёсся жуткий, не имеющий ничего общего с его собственным голосом крик.


Г. Онегин, Бедроград, декабрь 1869 («Литература Нового Бедрограда». — 1870. — №2 (162). — С. 32—89.)