Разрозненные замечания о нашем сегодняшнем понимании Йыхи Йихина, хозяина оскописткого салона и основателя Петербержской Исторической Академии

Уважаемый Т. В.!

Дорогой Вы наш!

Бесценный!

В полном согласии с нашей договорённостью посылаем Вам статью для сборника «Бедроград: День Города: выпуск 27» (: междисциплинарный: посвящённый реконструкции архитектурных объектов в черте жилых районов, за исключением Старого Города и вплоть до казарм Охраны Петерберга: в твёрдом переплёте). Хотим выразить своё сожаление касательно того, что Вы не приняли наши комментарии относительно полного наименования издания: если уж Вы уточняете, на День какого Города в двадцать седьмой раз издаётся книга в Бедрограде, стоило бы также очертить и круг тем, которые в ней освещаются. Мы полагаем, что такой подход был бы более последовательным в свете Вашего похвального желания однозначно представить сборник аудитории, и искренне надеемся на перспективы дальнейшего сотрудничества.

Хотим, однако, отметить, что Ваши представления о деловой этике привносят в вышеозначенное сотрудничество определённый диссонанс, прояснить который, разумеется, значительно эффективнее на первых порах. В частности, по результатам внутрикафедрального обсуждения мы пришли к консенсусу относительно того, что предложение о включении в сборник должно поступать менее чем за три дня до срока сдачи материала. Понимаем, что злого умысла в Ваших действиях не было, поскольку руководила Вами, конечно, всесторонняя занятость — в частности, необходимостью отбора авторов, да ещё и между дисциплинами. В связи с этим нам представляется уместным поделиться с Вами нашей инновационной методикой селекции пишущего ресурса, разработанной в рамках всё того же внутрикафедрального обсуждения сотрудниками кафедры истории науки и техники исторического факультета БГУ им. Набедренных.

Данная методика практически не требует дополнительных вложений. Исходный бюджет: лист бумаги, ручка. Метод: при помощи ножниц (или, в рамках более скромных средств, рук) бумага разделяется на число фрагментов, равное числу потенциальных авторов (их учёт должен являться предварительной работой, но, обращаем Ваше внимание, одноразовой и потому экономичной). На части фрагментов, число которых должно равняться числу требуемых материалов, при помощи ручки делается пометка произвольного содержания (в нашем случае это был заголовок «ХИХИХИКЕРАКЛИ» с иллюстрацией, но, полагаем, от данной схемы возможны частичные отклонения). Фрагменты складываются (или их восприятие затрудняется иным образом; изначально мы планировали имплементацию повязок на глаза, но некоторые сотрудники кафедры категорически отказались от столь энергоёмкого метода), перемешиваются, после чего каждому потенциальному автору выдаётся фрагмент в количестве один. Тот из них, кому достался фрагмент с пометкой (далее — Победитель), и является автором.

В нашем случае фрагмент с пометкой вытянул К. К. Ройш (далее — Победитель), а потому именно его перу и принадлежит прилагаемая статья. Уверены, она идеально впишется в Ваш план оптимизации материалов сборника «Бедроград: День Города: выпуск 27» с целью сделать их более доступными широкой аудитории, не снизив уровня академизма. К. К. Ройш (далее — Победитель) примечателен своим очарованием и любовью к нему студентов; не сомневаемся, ему удастся распространить свои чары и за пределами кафедры.

И, повторяем, искренне надеемся на дальнейшее долгое и продуктивное сотрудничество, которое позволит нам имплементировать инновационные авторские методы управления персоналом и за пределами родной кафедры!

С уважением, любовью и букетом голубых орхидей,

О. и К.

 

К. К. Ройш. Разрозненные замечания о нашем сегодняшнем понимании Йыхи Йихина, хозяина оскописткого салона и основателя Петербержской Исторической Академии. // Бедроград: День Города: выпуск 27. — Б.: 1882.

 

Городские хроники единодушно сходятся в том, что эксцентричные торжества в честь Йыхи Йихина обыкновенно устраивались в августе, девятого числа, откуда и взялось распространённое убеждение «день рождения Йыхи Йихина — девятое августа». Оспаривать его смысла не имеет, достаточно будет упомянуть, что в официальных петербержских источниках разных лет фигурируют также варианты «девятое июля» и «девятое сентября».

Куда более интересной — и по-прежнему неразрешимой — представляется проблема года рождения Йыхи Йихина: действительно ли он появился на свет в год обретения Петербергом статуса города, или же это очередная мистификация, имевшая своей целью закрепление за Йыхой Йихиным прижизненной репутации так называемого «духа Петерберга»?

Его предполагаемый отец, Ууно Йихинен, держал псарню в финском лесу на границе с нынешними ыбержскими заповедниками и в пожилом возрасте нечасто бывал даже в ближайшей деревне. Если у него и рождался младший сын, внести сей факт в какие-либо метрики никто так и не удосужился. Предполагаемые братья Йыхи Йихина, Маркку и Мартту, согласно метрической книге Койраярве, родились в 1657 и 1658 годах соответственно, а погибший в младенчестве брат Нийло — в 1680 году.

Ууно же Йихинену в 1703, предполагаемом году рождения не менее предполагаемого младшего сына, должно было быть 66 или 67 лет, что даёт толчок новому витку сомнений в правдивости истории Йыхи Йихина, рассказанной (и распространённой) им самим.

Будет неправомочно умолчать об имеющихся подтверждениях биографической концепции Йыхи Йихина, однако следует держать в уме, что оные подтверждения по большей части косвенны и не могут быть приняты в качестве хоть сколько-нибудь весомых доказательств.

В вышедших арестованным тиражом в 1715 году заметках Ричарда Эшкрофта (британского врача, совершившего в 1704–1705 годах длительное путешествие по европейским окраинам), в главе о граничащих с Росской Конфедерацией финских деревнях упоминается следующий эпизод: «…нравы обитателей этих мест совершенно дикарские. В деревушке Оминайоки мне рассказывали про старого пёсника, который якобы выкрал себе из Ыберга совсем юную росскую жену и держал её в собачьей клетке в своём лесном имении. Я ужаснулся и ужаснулся ещё сильнее, когда осознал, что сплетников в этой истории более всего возмущает закрытость лесной резиденции пёсника, в которую не каждому удастся проникнуть, чтобы подглядеть, действительно ли росская девушка так красива, как про неё судачат» (цит. по [Сосницкий 1822]).

Для поклонников доктора Фрайда, спешащих обрадоваться столь показательному и буквально «учебничному» основанию ставших впоследствии знаменитыми ийхинских пристрастий к некоторым эротическим практикам, придётся отдельно подчеркнуть, что заметки Эшкрофта были чрезвычайно популярны в просвещённых европейских кругах  в конце 10-х годов прошлого столетия, хоть и подпадали под действие тогдашней редакции постановления «О чтении смущающем умы и злобу пробуждающем». Здравый смысл подсказывает, что двадцатилетний Йыха Йихин наверняка мог обеспечить себе возможность прочесть запрещённую литературу. Более того, на материале подробного изучения стиля и «почерка» йихинских мистификаций допустимо даже выдвинуть предположение, что вплетение в собственную биографию фактов, вычитанных в актуальной во времена молодости книжке, являлось вполне осмысленным жестом в адрес тех самых просвещённых европейских кругов. Тривиальная йихинская «шутка для внимательных», издевательский реверанс в сторону «лучших умов Европ», с коими Йыха Йихин вёл опосредованный в действиях диалог (что сегодня уже нелепо отрицать).

С другой стороны, если мы всё-таки поверим Йыхе Йихину в том, что мать его была росского происхождения, мы сможем наконец унять то буйство воображения, которое годами фонтанирует вокруг многократно отмеченной современниками феноменальной для иностранца свободы в обращении с росским языком. Следует признать, что росские девушки в собачьих клетках в конечном итоге смотрятся в академических изданиях куда убедительней версий в духе «Йыха Йихин — высланный в ранней юности на обучение в Европы байстрюк одного из членов Четвёртого Патриархата».

Собственный йихинский вариант рассказа о получении образования, к слову, куда более щедр на подтексты, хоть и отдаёт в первом приближении некоторым дурновкусием. Итак, как всем известно, некий голландский дворянин обратился к некоему держателю псарни, поскольку собирал отпрыска в германский или французский (данные расходятся) университет и желал повысить статус оного в глазах будущих сокурсников при помощи приобретения породистого охотничьего пса. Мода селить собак в городах столь глубоко задевала профессиональные убеждения престарелого держателя псарни, что вместе с псом он вручил дворянину собственного сына. Сын, достигший тринадцати-четырнадцати лет (все из которых были проведены на псарне), вполне годился как для присмотра за собакой, так и для прислуживания её хозяину, получившему таким образом уникальную возможность хвалиться наличием ещё и личного пёсника.

На полях дóлжно отметить, что Йыха Йихин так и не пришёл к согласию со своей памятью относительно того, была ли та судьбоносная собака кобелём или сукой, а также относительно суммы, которую его отец запросил за услуги собственного чада; усреднять оную сумму простым арифметическим методом представляется недопустимой небрежностью, поскольку параметры сделки по разным свидетельствам колеблются от тогдашней себестоимости добротного деревенского дома до «так отдал, спасибо, в спину не плюнул» [Боэ 1778].

Как может догадаться даже самый неискушённый в исторических науках читатель, молодой хозяин собаки и личного пёсника в университете обучался спустя рукава, нрав имел вздорный, а ум куцый, и продержался несколько лет во многом благодаря своему пёснику, который не только походя выучился читать и писать (на нескольких европейских языках сразу), но и прослушал изрядное количество университетских курсов, дабы помогать хозяину справляться с учебной нагрузкой.

Финал не менее предсказуем: молодой хозяин ввязывается наконец в такую сомнительную авантюру, из которой его не может вызволить даже хитроумный пёсник, и последнему приходится взять ответственность (административную, уголовную, социальную — в воспоминаниях современников о Йыхе Йихине зафиксированы все варианты) на себя. Именование данного поворота событий злым роком, искренним самопожертвованием или предательством со стороны хозяина также зависело, по всей видимости, от направления петербержского ветра за окнами Академии.

Отношение к данному элементу биографии Йыхи Йихина всегда отличалось излишним в академических кругах радикализмом: либо категорическое неприятие «пошлой сказочки», либо не менее категорическая завороженность «стройным объяснением» — объяснением специфического характера образованности (по-прежнему отмеченного каждым неленивым современником), а также объяснением затяжных неприятностей с законом и былого маргинального статуса в Европах.

Первым к снятию данного противоречия подошёл Гуанако С. К., между строк заметивший, что «пошлая сказочка» имеет «характерный европейский привкус» (см. статью «Почему европейское крестьянство не было готово к мировой Революции», 1869). В круг задач цитируемой работы Гуанако С. К. не входит деконструкция биографической концепции Йыхи Йихина, и тем не менее с оной небесполезно ознакомиться ради прояснения некоторых особенностей менталитета ряда социальных групп европейских стран сквозь призму соответствующего низового фольклора.

Фольклорные произведения о «глупом господине и хитром слуге» играют непереоценимую роль в духовной жизни европейских крестьян и городской бедноты. Вслед за Гуанако С. К. отметим, что в биографию Йыхи Йихина (которую давно пора отнести к фольклору) проникают также и конкретно-политические мотивы: пёсник-отец и пёсник-сын — крестьяне из финской глубинки, глупые господа — голландские дворяне, в младшем поколении озабоченные экспансией в ещё более престижную европейскую среду. Что бы ни декларировали сейчас европейские историки относительно хода процесса объединения, в культуре так или иначе отпечатались известные интеграционные сложности населения союзных государств вообще и Финляндии-Голландии в частности.

Впрочем, одного лишь понимания структурной связи данного элемента биографической концепции Йыхи Йихина с европейскими фольклорными мотивами недостаточно, чтобы аргументированно обосновать его искусственное происхождение и сколько-нибудь значительное несоответствие фактам действительности.

Гораздо любопытнее с практической точки зрения будет изучить материалы дела Франсуа Транкавеля, аристократа пронароднических убеждений, в 1726 году поплатившегося за свои представления о крестьянах, почерпнутые из второго издания «Благолепных сказок и песен французского юга» (подробно о деле Транкавеля см. также «О тяжбах судебных» (1728), «Некоторые зверства в землях наших» (листовка, 1727, включена в ряд сборников, среди которых «Европейская смута: не всё так гладко» (1816)). Имение Транкавеля было разграблено и сожжено приглашёнными на праздник урожая за господский стол крестьянами, сам Транкавель спасся, на неделю затаившись в подвале, но, что особенно существенно для нашей проблематики, его шестнадцатилетний сын был до смерти затравлен собственными охотничьими собаками, дрессировка которых была препоручена пёснику-иностранцу, привезённому в имение за год до описываемых событий. Дабы предупредить поспешные выводы и дешёвые сенсации, следует отдельно подчеркнуть, что, по свидетельствам выживших и самого Транкавеля-старшего, злополучный пёсник являлся исландцем или скандинавом.

В данном случае определяющее значение имеет не само происшествие, но его репутационные последствия для целого социального слоя. Взятый в незапамятные времена Европами курс на пропаганду принципов неагрессии на протяжении всей европейской истории ставил общественность и правящие круги в непростое положение, подобное тому, которое возникло в результате дела Транкавеля. С одной стороны, здравый смысл, банальная осторожность и актуальная система права подталкивали к принятию радикальных мер, как минимум, в области информирования дворянства относительно потенциальных опасностей. С другой стороны, подобное информирование шло вразрез с политикой умолчания о происшествиях, подрывающих авторитет господствующей моральной и религиозной доктрины (не говоря уже о так называемой боязни правящих кругов «потерять лицо»).

В итоге признанные виновными по делу Транкавеля крестьяне были казнены без привлечения внимания широкой общественности, а дворянская среда получила оповещение о случившемся по неофициальным каналам, что послужило не только регрессу в сфере сословных отношений, но и неизбежному умножению самых фантастических слухов. Нетрудно догадаться, что, согласно самым резонансным из них, главный фигурант дела Транкавеля, пёсник из Северной Европы, избежал суда и растворился в неизвестности. Следует, по всей видимости, всё же отметить тот факт, что обращение к сохранившимся архивным материалам подтверждает: никакой пёсник из Северной Европы казнён не был (см. «О тяжбах судебных», 1728). В перечне виновных фигурируют три скандинава, один исландец и даже один финн, но никто из них не обозначен как имевший отношение к псарне Транкавеля. Единственный же казнённый пёсник был восьмидесятилетним французом, унаследованным Транкавелем-старшим от собственного отца. Дошедшие до нас архивы умалчивают, производилось ли какое-либо выяснение личности и дальнейшей судьбы пёсника-иностранца, упомянутого в показаниях пострадавших. Заметим также, что с конца 1726 года общеевропейская мода на охотничьих собак начала стремительно угасать.

Так называемое «мыслящее дворянство», прошедшее через лучшие университеты Европ, столкнулось в результате дела Транкавеля с возросшим сопротивлением консервативной части общества в дискуссии о правовых свободах низших сословий, что особенно болезненно переживалось в отсутствие возможности официальной огласки прецедента. Все ключевые тематические публикации того времени вопиют между строк о назревшей дискуссионной необходимости обсудить ряд вопросов без экивоков, но ни одна, к сожалению, так и не переходит установленные господствующей доктриной границы (см. «Эволюция европейской общественной мысли», 1842).

Итак, низшие сословия европейских стран в течение ближайших пяти лет оказываются всё более и более поражёнными в правах, а прогрессивно настроенные дворяне — принужденными к бездействию и молчанию. 1730 год, в коем Йыха Йихин прибывает в Петерберг, в европейской истории известен как год повторного повсеместного введения закона «О неизбежном применении оружия благородными мужами», который с 1702 года последовательно отменялся в ряде европейских государств. В этой связи йихинская история о пёснике и его молодом господине, выдаваемая за факт собственной биографии, обретает совершенно иное звучание.

Было бы поспешно утверждать, что эта или какая-либо другая деталь биографической концепции Йыхи Йихина является «выдуманной», однако внимательное отношение к процессам, протекавшим в первой четверти прошлого столетия в европейском обществе, заставляет нас подвергнуть данную концепцию пересмотру. Наивные, но проникшие в академическую среду теории о европейской ангажированности деятельности Йыхи Йихина в Петерберге должны быть наконец отброшены ввиду своей категорической несостоятельности. Убеждения, что Йыха Йихин был занят подрывом тогдашней росской государственности, справедливы лишь в той степени, в которой оная государственность находилась под влиянием Объединённого Европейского Правительства.

Несомненно, ряд жестов Йыхи Йихина был направлен и на высмеивание некоторых росских элементов быта (по большей части, аристократического). В данной статье нам хотелось максимально избежать пресловутых тем оскопизма и легитимированных Йыхой Йихиным платных сексуальных услуг, поскольку объёмы написанной по ним научной и околонаучной литературы воистину колоссальны, но совсем без примеров из этой области обойтись, увы, нельзя. В частности, хотелось бы напомнить о незаслуженно забытой истории с решением юридическим сложностей по перемещению в Петерберг самых первых йихинских оскопистов, которые являлись европейскими гражданами. Сфальсифицировав документы о происхождении собственного имущества и получив, таким образом, разрешение на въезд в Росскую Конфедерацию, Йыха Йихин привез с собой нескольких молодых людей, необходимость присутствия которых в Петерберге он с рискованной дерзостью объяснил через неформальные, но чрезвычайно распространённые тогда в росской аристократической среде отношения покровительства. По сей день доступны источники (см. «Эволюция европейской общественной мысли», 1842), в коих зафиксировано, что почти целый год, вплоть до скандального открытия в 1731 году оскопистского салона, Йыха Йихин последовательно выдавал будущих работников салона за своих протеже, что, разумеется, следует понимать как жёсткое высказывание о замалчиваемых социальных проблемах росской аристократии.

Тем не менее, даже самый беглый анализ выявляет в биографической концепции Йыхи Йихина куда больше завуалированных высказываний в адрес социальных проблем Европ, нежели Росской Конфедерации. Данная статья не претендует на сколько-нибудь серьёзную деконструкцию биографической концепции Йыхи Йихина, но имеет своей целью при помощи вышеперечисленных самоочевидных примеров указать на наличие перспективного, но неразработанного пока направления исследования проблемы деятельности человека, чьё имя стало практически синонимом дореволюционной петербержской культуры. Достоверность и подробность сведений о петербержском периоде его жизни давно следовало бы уравновесить вдумчивым разбором тех небылиц, которые сейчас заменяют собой правдивые данные о периоде допетербержском. Человек, преобразовавший успешно действовавший в течение нескольких лет оскопистский салон в Петербержскую Историческую Академию, однозначно имел собственный взгляд что на изучение исторических фактов, что на само их происхождение, и потому мы считаем необходимым указать на пробелы современной исторической науки в понимании смысла и посыла его деятельности — которая не в последнюю очередь заключилась в мифологизации и искажении собственной биографии.

Литература:

  1. «Благолепные сказки и песни французского юга». // Фольклор Европ без оценок и сокращений. Т. 3. Пер. И. И. Сморшак, под ред. К. Д. Штанова. Изд. 4. — Кирзань: «Наука или жизнь», 1846.

  2. Боэ Ж. Чем кроет покровитель: несколько заметок о Йыхе Йихине (мемуары). Изд. 3-е, с примечаниями и комментариями. — П.: 1778.

  3. Гуанако С.К. Почему европейское крестьянство не было готово к мировой Революции. // Гуанако С. К. Полное собрание сочинений. — Б.: Изд-во БГУ им. Набедренных, 1876.

  4. Некоторые зверства в землях наших (листовка). // Европейская смута: не всё так гладко. Под ред. Н. В. Сосницкого. — П.: 1816.

  5. О тяжбах судебных. Пер. Т. Наддулиной. — Б.: Изд-во юридического факультета БГУ им. Набедренных, 1858.

  6. Сосницкий Н. В. Европейская экспансия как реализация аутофагических неврозов. — П.: 1822.

  7. Эволюция европейской общественной мысли. Под ред. К. Д. Штанова. — Кирзань: «Наука или жизнь», 1842.